Однако ко всему привыкает человек. Привык и Рахман к безмолвию пустыни.
Сначала его радовало, когда вблизи отары появлялись волки. Он заряжал двухстволку жаканами, брал с собой собак и отправлялся выслеживать серых разбойников. Потом он научился ценить спокойное очарование безбрежных песков. И мечтать научился. Самой большой его мечтой, еще не оформившейся в деталях, стало желание увидеть в пустыне новый большой город. Он рисовал в своем воображении ровные ряды домов, шумящие деревья, почти реально слышал рокот волн большой реки. Он прекрасно понимал, что его мечты — чистейшая сказка. И в то же время никак не хотел согласиться с тем, что это — невозможно. Старые предания говорили, что когда-то в самом сердце пустыни текла река, по берегам ее было множество красивых и богатых поселений. Но река внезапно повернула на север, и люди, лишенные ее могучей поддержки, отступили перед медленно, но неукротимо движущейся ратью барханов.
Так размышлял он, сидя у пастушьего костра или шагая за отарой, бредущей к колодцу, вода которого даже в самые знойные дни настолько холодна, что от нее ломит зубы.
Постепенно разговорился и Берды Аллаяр. Однажды он сказал Рахману:
— Животное пьет воду из глаз хозяина.
Рахман подумал и попросил разъяснить.
Берды Аллаяр посмотрел на него и промолчал. А на следующий день сказал:
— У человека есть язык. Человек может попросить все, что ему нужно. У животного язык тоже есть. Но разговаривать оно не может. Хозяин должен смотреть на животное и угадывать его желания. Хозяин — сильный. Животное — слабое. Слабых обижать нельзя.
Впоследствии выяснилось, что Берды Аллаяр обнаружил у одной овцы клеща. Овца ходила в отаре, за которой смотрел Рахман. Клещ донимал овцу несколько дней. За это время его можно было обнаружить, если внимательно присмотреться к поведению овцы, а Рахман сделать этого не сумел, потому что он больше думал о себе, чем об овцах.
Рахман обиделся, но в общем-то старик был прав: слишком рассеянным стал подпасок, видно давно уже снятся ему гурии из райского сада.
— Поезжай, сынок, в аул, — сказал однажды Берды Аллаяр. — Пришло твое время.
— Зачем я поеду? — удивился Рахман.
— Птицы вьют гнезда в назначенное время. И даже маленькая полевка ищет себе подругу. Не пристало человеку долго быть одиноким.
Рахман понял, смутился. И ему почему-то стало невыносимо жаль этого доброго старика, доживающего в пустыне свой одинокий век. Он воскликнул:
— Яшули! Я поеду. Но я сразу же вернусь назад. Я не оставлю вас одного!
— Нас много, — грустно усмехнулся старик, кивнув на отару. — Не думай обо мне, Рахман-джан. Мне, наверно, пришлют нового помощника. Да и недолго уж осталось ходить мне по земле.
— Нет, яшули! — твердо сказал Рахман. — Мы будем жить вместе.
— Какая девушка согласится променять родной аул на пустыню? — Берды Аллаяр выплеснул из пиалы остатки чая и снова вздохнул. — Когда-то я предлагал одной разделить мою кошму. Но у меня не было крыши над головой, одно только небо. И она не пошла. А потом — уже не по своей воле — поселилась в четвертой кибитке бая, овец которого я пас. Она была хорошая девушка, хоть и звали ее не Бибиджан.
— Вы настоящий колдун, Берды-ага! — сказал пораженный Рахман. — Откуда вы знаете имя моей невесты?
Старик ласково потрепал юношу по плечу.
— Я же учил тебя понимать язык животных… Это имя открыл мне степной жаворонок. А второй раз… Второй раз я слышал, как ты во сне беседовал со своей любимой и называл ее по имени.
— Она приедет сюда! — сказал Рахман. — Она полюбит вас так же, как люблю я. Она будет стирать нашу одежду и варить нам обед.
— Хорошо, когда человек уверен в своей любимой, — согласился Берды Аллаяр. — Но зачем тебе тащить в пустыню молодую девушку? Зачем лишать ее радостей, необходимых молодости?
— Здесь не пустыня. Здесь мой дом. Разве я не радуюсь жизни? Почему же она станет грустить?
…Рахман уехал. Он ехал на верблюде, к хвосту которого был привязан второй — свободный — верблюд, и степь снова искрилась и горела перед ним непередаваемым своеобразием своих красок.
На шестой день пути он добрался до своего аула и в тот же вечер встретился с Бибиджан.
— Я приехал из пустыни, — сказал он.