— Как улетит? — снова переспросила Джамал.
— Да ты что, как во сне живешь? — удивилась Огульгерек. — Не знаешь, что ли, что муж улетает?
— Не знаю, — прошептала Джамал.
— Радуйтесь, люди добрые! Жена не знает, что муж летит на Луну! Да ты самая первая должна была знать об этом! Вай, аллах, до какого позора ты мне позволил дожить!
— Никакого позора нет, мама, успокойся. Никто об этом не знает. Может быть, это просто шутка?
— Не знаю! Знаю только, что дочь моя все больше отдаляется от мужа и разваливает семью. Ты радуешься, когда мы находимся подальше от тебя, стараешься не говорить о том, что нас больше всего волнует… Я не понимаю тебя, дочь. У меня кружится голова. Я ничего не понимаю. Открывай свое сердце, давай вместе посмотрим, что в нем скрывается!
Перед посадкой в самолет она долго ходила по зданию аэровокзала, полная самых противоречивых мыслей. Порой ей казалось, что она немедленно все расскажет Нурягды и попросит его помощи. Да-да, именно потому, что ей надо помочь, сама не в состоянии выпутаться из этой проклятой паутины. Но тут же понимала, что у нее никогда не достанет смелости поступить так. Если бы она решилась на откровенность раньше! Но она не решилась, а каждый прожитый день клал новый камень в стену отчуждения, которая вырастала между Нурягды и ею, каждый прожитый день делал признание все более невозможным.
Несколько раз она подходила к окошку телеграфа и отходила снова, мучимая желанием послать телеграмму мужу и почему-то не решающаясь сделать это. И все-таки послала. В самолет она садилась с таким чувством, словно спешила на свое первое свидание. Придет встречать или не придет? Что она скажет ему при встрече?
Но Шагельдыев не пришел. И вместе с чувством разочарования Джамал испытала некоторое облегчение.
Ее окликнули из легковой автомашины:
— Джамал Дурдыевна, садитесь! Домой?
Она отказалась от услуг шофера, который намеревался помочь ей внести чемоданы: не хотелось, чтобы лишние люди знали о разладе в семье. Шофер попрощался, лихо развернул машину, просигналил и уехал. И тогда Джамал поняла, что шофер тоже о чем-то догадывается, что его сигнал был не просто для забавы, а для Нурягды, который так и не вышел на крыльцо, хотя был дома: в комнатах горел свет и на оконной занавеске кабинета четко рисовался мужской профиль.
Джамал почувствовала, как ее сердце медленно и больно сжимается в комочек. Оставив чемоданы на улице, она вошла в дом. Шагельдыев сидел в низком кресле и читал журнал. Может быть, просто делал вид, что читает?
— Здравствуй! — сказала Джамал, остановившись в дверях кабинета. — Ты не получил мою телеграмму?
— Кажется, там на столе лежит какая-то телеграмма, — он перевернул страницу, не глядя на жену. — Я не стал ее распечатывать.
У Джамал перехватило дыхание. Казалось, еще мгновение — и она зарыдает, упадет на пол, забьется в истерике. Для натянутых до предела нервов нужен был совсем маленький толчок, чтобы они не выдержали напряжения.
Она постояла немного, силясь проглотить застрявший в горле ком, и тихо сказала;
— Почему ты не спрашиваешь о Розе? Твое имя не сходит с ее губ, а ты даже не поинтересовался ее здоровьем.
— Я читаю, — сухо ответил Шагельдыев.
Он все знает, внезапно подумала Джамал, ему все рассказали и даже, может быть, показали… Ноги ее ослабли, во рту сразу стало сухо и горько, словно она раскусила зернышко перца.
— Не верь… — прошептала она. — Не верь им…
Шагельдыев быстро подошел к жене, крепко взял ее за плечи, заглянул в глаза.
— Чему мне не верить? Кому не верить?
Как давно не ощущала Джамал рук мужа. «Милый мой Нурягды, любимый мой! Зачем мы так мучимся, ведь я совсем не виновата перед тобой! Я, конечно, виновата, но так мало, так незначительно… Разве можно казнить человека за то, что он чуточку оступился? Он не упал, нет, он только оступился! Наша жизнь стала сплошным кошмаром, мы убегаем друг от друга, но разве убежишь от самого себя! Давай будем как прежде, а? Ведь я не виновата, правда?»
Эти слова Джамал сказала несколько времени спустя в другом месте и другому человеку. «Ты виновата самой большой виной, — ответил тот человек, — ты виновата перед Родиной и перед людьми. Слабость духа иногда квалифицируется как государственное преступление». И тогда ей стала ясна вся тяжесть ее проступка. Только тогда. А сейчас, на повторный вопрос мужа, она сказала, не поднимая глаз:
— Не верь, что я охладела к тебе. Я не охладела…
Шагельдыев отпустил ее плечи и снова сел на свое место. Не это он хотел услышать от жены, совсем не это. Пожалуй, больше сомневаться нет причины. Все ясно, Нурягды Рахманович, все очень даже ясно. Твоя жена ходит к другому, кто-то смеется над тобой и сочувствует тебе… К черту сочувствие! Если тот, кто сказал «а», не хочет говорить «б», это можно сделать за него. Ребенок? Что ж, меня все знают, я не был замешан ни в чем предосудительном, суд отдаст ребенка мне. Мама воспитает Розу. Я сам воспитаю. Другого выхода из создавшегося положения нет. Пока не провалился в трясину по горло, надо из нее выбираться.