— Обед сварить? — спросила Джамал.
— Я сыт.
— Может быть, чай поставить?
— Это не мое дело.
— Нурягды!..
Шагельдыев бросил взятый было журнал, встал, сунул руки в карманы и подошел к окну. В сумерки густой синевой поползла ночь. Листья деревьев стали совсем черными и висели неподвижно, словно сделанные из жести. Казалось, если их тронуть, они не зашуршат, не зашепчутся живым голосом, а противно и резко задребезжат.
— Я Нурягды. Тридцать три года уже Нурягды. Только, к сожалению, сейчас совсем не тот, что был прежде.
— Почему? Скажи яснее.
Да что она, в самом деле, смеется над ним, что ли? «Скажи яснее». Это он должен требовать ясности, он должен спрашивать, а не она. Или нападение — лучший способ самозащиты?
С трудом сдерживая грубые слова, он сказал:
— Кто должен говорить яснее? Я всю жизнь говорю то, что думаю.
— Ну, ладно, не будем ссориться… Я очень устала. Пойдем чаю попьем…
— Вот что… — сказал Шагельдыев чужим, подрагивающим голосом, не поворачивая головы от окна. — Пей чай… Пей… А потом забирай свои вещи и уходи из этого дома… Уходи. Куда хочешь уходи!
— Что с тобой стряслось?
— Я не могу жить с двуличным человеком. Я устал. Не хочу, чтобы ты из-за меня жила двойной жизнью, прятала глаза, лгала, изворачивалась. Не хочу, понимаешь?!
— Опомнись, Нурягды!
— Опомнился уже!.. И сделай, пожалуйста, то, о чем я тебя прошу, побыстрее. Если сумеешь, то сегодня же.
— Ты делаешь глупость, Нурягды!
— Глупость я делал до сегодняшнего дня, пока жил с тобой под одной крышей!.. Если не уйдешь ты, уйду я. Выбирай!
— Нурягды, я тебе советую…
— Свои советы можешь оставить себе!
Шагельдыев резко повернулся и вышел, чуть не сбив Джамал с ног.
— Веселись, бесстыжая, с тем, о ком мечтаешь дни и ночи, — донесся со двора его голос. Потом заурчал мотор машины, взревел и замер вдали.
Как ни странно, но Джамал почувствовала облегчение. Она нисколько не сомневалась, что Нурягды говорил всерьез, и в то же время смысл происшедшего был где-то за сознанием, словно это касалось не ее, а кого-то другого. Немного болела голова, хотелось напиться чаю и лечь в постель. Она постояла несколько минут у порога кабинета мужа, прижав пальцы к виску, и пошла в ванную.
Хотя Нурягды прихлопнул наружную дверь, хотя в доме никого не было, а дверь ванной она закрыла на запор, раздевалась она с опаской, ежась и оглядываясь, словно чей-то нескромный взор мог проникнуть сквозь толстую, из силикальцитовых плит, стену дома. Сначала она даже хотела оставить на себе лифчик и трусики, но подумала, решительно тряхнула головой и сняла.
Холодный душ освежил ее. Она крепко растерлась мохнатым полотенцем, переоделась, поправила перед зеркалом волосы и пошла к Маргарет. Мысль об этом появилась у нее сразу же после ссоры с Нурягды. Почему она не появилась раньше?
Хозяева встретили Джамал вежливо, но холодно и даже несколько настороженно. Последнее станет особенно понятным, если вспомнить, что во всех предыдущих встречах инициатива исходила от Маргарет, сегодня же Джамал пришла без приглашения.
— Хотите чаю? — осведомилась хозяйка.
Джамал очень хотела чаю, но не пить же его в этом паучьем гнезде!
— Спасибо, — сказала она, — я только что напилась.
— Может, кушать хотите?
— Не беспокойтесь. Я к вам по делу зашла.
Искандеров и Маргарет переглянулись.
— Я не отниму у вас много времени…
Она замолчала, не зная, как приступить к щекотливому вопросу. От ее недавней решимости почти ничего не осталось. Напрягая сознание, она пыталась сосредоточиться «и найти нужные слова, но обрывки мыслей мельтешили, как бабочки у ночного огонька, и, так же обожженные, падали куда-то в черный провал небытия.
— Мы вас слушаем, — сказала Маргарет, глядя на нее светлым! И льдинками глаз.
— Понимаете… Мне трудно говорить об этом… У меня очень плохо в семье…
Не им, не этим бы людям говорить такие слова! Не им бы раскрывать свою душу!
— С тех пор как началась ваша «шутка», у нас с мужем вконец испортились отношения… Поймите меня, такое положение невозможно больше выносить!