Стрельников встретил Шагельдыева с распростертыми объятиями.
— А я вам, батенька, раза четыре звонил, не меньше. Никто не ответил.
— По делу?
— Можно сказать, что без… Просто как-то скучновато стало, вспомнил, что вы обещали навестить мою семью на досуге, вот и позвонил. Думаю, послушаем вместе радио из Москвы — соскучился я по ней крепко, — потолкуем о своих мелких страстишках, по рюмочке коньяку выпьем. Не против?
— Я почти за тем же к вам и приехал, — грустно улыбнулся Шагельдыев.
— Тогда все в порядке! Сейчас мы сервируем богатейший стол и будем пировать и наслаждаться музыкой.
Стрельников достал из холодильника инжир, яблоки, шоколад, холодное мясо, поставил чайник на газовую плиту.
— Может, вам побольше сосуд? — спросил он, расставляя на столе крошечные ликерные рюмки.
— Не надо, — сказал Шагельдыев, — я ведь не особенный любитель напитков.
— У меня, батенька, выдержанный армянский коньяк! — подмигнул Евгений Петрович. — Я знаю ваше убийственное равнодушие к спиртному и специально для вас расстарался. Это — божественный нектар, его младенец пить может и облизываться.
— Что ж, давайте попробуем ваш нектар, — согласился Шагельдыев. — Сегодня я, кажется, готов пить самую элементарную водку.
— А что вы думаете! — сказал Стрельников. — Элементарная… имеет свои неоспоримые преимущества. Как, впрочем, и недостатки, — добавил он.
Некоторое время разговор не клеился. Шагельдыев послушно глотал коньяк, подливаемый Евгением Петровичем, морщился от непривычного ощущения и вяло отвечал на вопросы академика. Однако постепенно хмель брал свое: в желудке потеплело, приятная истома разлилась по телу, которое, казалось, начинает терять свой вес.
Из Большого театра транслировали «Евгения Онегина». Ленский пел свою грустную арию — жалобу. Стрельников подошел к приемнику и прибавил громкость. Шагельдыев смотрел на него и как-то неосознанно доброжелательно завидовал ему: вот человек, который прожил большую и счастливую жизнь. Имя Стрельникова известно чуть ли не во всех странах мира, его бесчисленные труды изданы на десятках языков. У него взрослый женатый сын и замужняя дочь, которые, по рассказам академика, живут очень хорошо. Интересно, испытывает он когда-нибудь недовольство жизнью?
— Хорошо поет, бродяга, — проникновенно сказал Евгений Петрович. — Когда-то и я собирался оперным светилом стать, да, к счастью, не приняли. Ишь… вытягивает!
— Да… — сказал Шагельдыев. — «Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она…» Не хотите еще по рюмочке?
Они чокнулись, выпили. Сейчас неприятного ощущения не было, коньяк даже нравился Шагельдыеву. Голова немного кружилась. Было чуточку грустно, но без обычной, давящей тяжести.
Похрустывая семечками инжира, Стрельников сказал:
— Вся прелесть водки в том, что ее соленым огурцом закусывать можно, а не этими деликатесами… Между прочим, вы не обидитесь, если я вам один вопрос задам, так сказать, деликатного свойства?
— Не обижусь, Евгений Петрович, — сказал Шагельдыев. — Я вас очень уважаю. Люблю. И готов выслушать любой ваш вопрос.
— Что ж, спасибо на добром слове, — пробормотал Стрельников. — Хотя любить такого ворчуна — дело весьма неблагодарное. Скажите мне откровенно, Нурягды Рахманович, что у вас произошло в семье? Одно время, глядя на вас с Джамал Дурдыевной, я просто радовался: чудо, а не пара. И разговоры сторонние подслушивал: многие вам завидовали. Сглазили, что ли? Вы ходите как в воду опущенный. Джамал Дурдыевна тем паче. А ведь наверняка размолвка какая-нибудь пустяковая произошла! Мне порой, честное слово, хотелось просто взять вас за шивороты, как неразумных шалунов, прижать друг к другу носами и спросить: «А ну, выкладывайте, что вы там натворили и чего дуетесь один на другого, как мышь на крупу?»
Шагельдыев промолчал, рассматривая на свет янтарную искрящуюся жидкость в своей рюмке. Она мелко-мелко дрожала, и бесчисленные электрические лампочки вспыхивали и гасли в ее глубине.
— Если я по своей стариковской неделикатности влез к вам в «святая святых», то прошу извинить. Можете не отвечать. Но, право, обидно на вас смотреть и хотелось бы чем-либо помочь.