— Спасибо, Мурад Аманович, все в порядке… А как вы поживаете?
— Регулярно! — пошутил Байрамов. — Мне иначе не положено… Чем порадуешь? А вообще, слушай-ка, Джамал Дурдыевна, давай заезжай ко мне, если время есть, поговорим о городских делах немного.
«Это просто судьба, — подумала Джамал, — что он сам предложил приехать. Он обязательно даст мне деньги».
Байрамов встретил ее в дверях своего кабинета. И сразу же заговорил о необходимости организовать постоянно действующие культбригады на время хлопкоуборочной.
— У них, в совхозах, своих артистов — хоть отбавляй, — сказала Джамал.
— Ничего, — сказал Байрамов, — маслом кашу не испортишь. У них — свои, у нас — свои, а вместе — здорово получится.
Они поговорили о нуждах строящегося химического завода, о предстоящем старте космического корабля. Джамал посмотрела на часы.
— Торопитесь?
— Я в восемь часов вылетаю в Карайск, — сказала она.
Она сама не поняла, почему так сказала, но в ту же минуту ей стало ясно, что денег она у Байрамова не попросит и рассказывать ему ничего не будет — решимости все-таки не хватило.
— Дочку повидать захотела? — спросил он.
— И дочку… и вообще дело есть, — сказала Джамал.
— Важное дело?
— Очень важное.
— А может быть, его здесь можно сделать, в Нуране?
Он произнес это как-то полуутвердительно. Глаза его из-под кустистых бровей смотрели дружелюбно, но твердо. Джамал испугалась:
— Нет-нет, Мурад Аманович, мне обязательно надо ехать. Я уже предупредила маму и вообще…
Джамал внутренне вся подобралась. Сказать или не сказать?
— Я ничего не скрываю, Мурад Аманович.
— Скрываешь. По глазам вижу, что скрываешь.
— Что же это, позвольте спросить? — Джамал попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, натянутой.
— Это уж тебе лучше знать.
— Честное слово…
— Стоп! Не надо разбрасываться честными словами… Я уже давно хотел поговорить с вами обоими. Что у вас произошло в семье? Почему как чужие живете?
— Ничего не произошло. Все нормально.
— Не хочешь? Хорошо! Сейчас я позвоню Шагель-дыеву и спрошу у него.
Джамал встрепенулась.
— Не надо, Мурад Аманович! Не трогайте Нурягды, он ни в чем не виноват.
— Значит, ты виновата?
Вся похолодев, словно в предчувствии падения с высоты, Джамал сказала:
— Помогите мне, Мурад Аманович! Дайте мне в долг три тысячи рублей… Я вам их скоро верну… Они мне сейчас страшно необходимы. Я не знаю, к кому же мне, кроме вас, обратиться за помощью. Помогите…
«Глупая девчонка, — с жалостью и досадой подумал Байрамов, — я тебе помогу, конечно, помогу, но не так, как ты просишь. Ох, до чего же ты глупая девчонка! Запуталась в паутине, как легкомысленная муха, и боишься дернуться посильнее, чтобы освободиться!».
— Зачем тебе три тысячи? — спросил он.
— Мне очень нужно… Это… это — вопрос моей чести.
— Вот даже как!
— Поверьте, что именно так! Я к вам обращаюсь не как к секретарю горкома, а как к близкому другу. Я вам доверила то, чего никому не могла доверить!
— Спасибо на добром слове, — серьезно сказал Байрамов, — но только ты мне пока еще ничего не доверила. Деньги я тебе могу дать. Как друг. Но могу я поинтересоваться, зачем тебе понадобилось столько денег? Нурягды Рахмановин знает о твоем затруднительном положении?
— Нельзя ему об этом знать! — вырвалось у Джамал. Она прикусила губу, но было уже поздно.
— Так! — сказал Байрамов. — Нельзя, значит? Ну, а мне — можно. Или — как другу, или — как секретарю горкома. Собирайся с духом и рассказывай, как далеко зашло у тебя дело, насколько сильно ты запуталась во всей этой истории.
— Вы все знаете?! — ахнула Джамал.
— Положим, я совсем ничего не знаю. Рассказывай с самого начала, со всеми подробностями и мелочами. Да не плачь ты! Ох, уж эти мне женщины!
— Я не плачу, — сказала Джамал, силясь сдержать слезы. — Я не пла… не пла… — И она разрыдалась, упав головой на стол.
Бормоча что-то не слишком лестное для всей женской половины рода человеческого, Байрамов налил стакан воды. Постукивая зубами о стекло и захлебываясь, Джамал напилась. Через несколько минут она уже вытирала глаза, виновато улыбаясь и шмыгая носом.
— Успокоилась? — сказал Байрамов. — Эх ты, городской голова!
— Сейчас, Мурад Аманович… Одну минутку…
— Ну-ну!..
Казалось, этой вспышкой слез выплеснулась вся горечь последних месяцев, все мучительные раздумья, постыдная раздвоенность жизни, холодная тоска одиночества и беспомощности. Выплеснулись и сомнения и нерешительность.