Чувствуя, как у нее болезненно горят щеки, дрожа и задыхаясь от ужаса и стыда, не слыша собственного голоса, Джамал сказала:
— Что вам от меня надо? Чего вы добиваетесь от меня? Это бессовестно. Я не знаю, как вы сделали фальшивые карточки, но вы сами все подстроили! Вы заманили меня в ресторан, вы заставили меня купаться… Теперь я понимаю, почему вы тогда были одеты в такое платье — чтобы легче сойти за иностранку… Это шантаж! Вы заманили меня и все подстроили…
— Ее заманили! — презрительно усмехнулась Маргарет, рассматривая фотокарточки. — Она пятилетняя девочка: поманили конфеткой — она и побежала! Не смеши людей, глупая!
— Я не знаю, чего вы от меня добиваетесь, — продолжала Джамал, — но этого я не оставлю. Я разоблачу вас! Я пойду в милицию! Я…
— Никуда ты не пойдешь, — холодно и ровно сказала Маргарет, — а если хоть словом где-нибудь проговоришься, пеняй на себя. В течение одного часа ты останешься без родных. Ты ведь очень любишь родных? Ты любишь мужа? Муж посадит на твоей могиле колючки и затопчет следы твои. Ты любишь свою дочь? Отец возненавидит свою дочь, рожденную от тебя, потому что это не его дочь — так будет думать он. Имя твое и память о тебе будут прокляты той, которая родила тебя, и той, которую родила ты… Так и знай; при первом твоем слове эти фотографии будут преданы широкой гласности.
— Мне поверят, что я не виновата, — прошептала Джамал.
Маргарет издевательски захохотала.
— Кто станет слушать распутную женщину, которая торгует собой на каждом перекрестке? Кто поверит человеку, продающему государственные секреты иностранной державе? Никто не поверит!
Слова Маргарет стегали, словно хлыст, жалили как крапива, давили каменной глыбой. Они были злы и беспощадны своей фатальной необоримостью.
Джамал замолчала, глядя в пол и судорожно стиснув переплетенные пальцы рук. Суставы пальцев побелели.
Байрамов выколотил трубку в бронзовую пепельницу, легко поднял со стула свое массивное тело.
— Значит, говоришь, никто тебе не поверит? И от них ты деньгами собиралась откупиться? Эх, Джамал Дурдыевна! Бить тебя надо и плакать не давать! Крепко бить!
— Но я ведь не виновата, Мурад Аманович?
Джамал смотрела с такой робкой надеждой, что Байрамову от души стало жаль эту запутавшуюся, растерявшуюся женщину. Хотелось по-отцовски погладить ее по голове, сказать несколько успокаивающих, шутливых слов. От доброй шутки всегда становится легче на сердце. Но, сдерживая себя и страдая от собственной строгости, он сказал:
— Ты очень виновата, Джамал Дурдыевна. Вопрос о твоем проступке будет решать бюро горкома.
— Но вы мне поможете?
— Помочь помогу. В этом можешь не сомневаться.
— А как…
— Не беспокойся. Фотокарточек никто не увидит. Считай, что они уже у тебя в сейфе лежат. А вот за слабодушие, за потерю веры в советских людей, за неискренность перед партией, — тут извини, но отвечать придется по всей строгости. Взгреем по первое число.
— Что ж, — покорно согласилась Джамал, — если виновата, наказывайте. Я не прошу снисхождения. Только одна просьба: пусть бюро состоится после старта ракетоплана!
— Хочешь, чтобы муж попозже узнал? Все равно ведь узнает!
— Нет, Мурад Аманович, просто не хочу, чтобы он уносил с собой всю эту грязь. Ему и так трудно.
— Ладно уж! — пробурчал Байрамов, пряча в усах улыбку. — Там видно будет насчет бюро. — Он посмотрел на часы. — Ого, уже десять! Ты вот что, домой тебе ехать не надо. Сейчас я вызову шофера, он отвезет тебя ко мне. Хотя я человек и холостой, но все равно придется тебе эту ночь у меня переночевать.
— Зачем, Мурад Аманович? — смутилась Джамал; хотя Байрамов обещал ей суровую кару, на душе у нее было необычно светло и легко, весь мир снова одевался в розовые краски. — Зачем я буду вас стеснять?
— Ты со мной не спорь! — сказал Байрамов. — Стеснить меня она боится! Никого ты не стеснишь. Сестра дома, она тебя в своей комнате устроит. А на свою квартиру, — пойми ты, голова еловая! — тебе нельзя возвращаться. Мало ли что может случиться, кусай потом локти из-за тебя.
— Что может со мной случиться?
— Ну, ты в этих делах еще цыпленок, слушай, что говорят старшие!
— Спасибо вам, Мурад Аманович! — Джамал неожиданно поцеловала Байрамова. — Спасибо! Никогда не забуду…
— Ладно, ладно, — сказал немного смущенный ее горячностью Байрамов, — там видно будет, что помнить, а что забывать…