Однажды километрах в трех от того места, где жил Рахман-ага, ударил газовый фонтан. Десять дней своем и гулом швырял он в небо багрово-зеленое пламя. Ночами Рахман-ага подолгу смотрел на ревущий смерч, и ему казалось, что это не газ, что это выходит наружу последняя затаенная боль земли. Веками и тысячелетиями копилась она в сердце пустыни, вбирая в себя все несчастья многих поколений людей. Потому с таким натужным криком и покидает она землю, что не осталось на земле места для боли и несчастий. Не на всей земле, конечно, а вот здесь, в песках, в бесконечных, бескрайних просторах.
Дети часто навещали стариков. Звали жить к себе, в город. Рахман-ага посмеивался в бороду: скоро у меня свой город вырастет. Последнее время он почти каждую неделю видел Нурягды. Тот приезжал в пески на строительство. Рахман-ага удивлялся: «Неужели, сын мой, тебе помощника толкового дать не могут?» Нурягды махал рукой: «Помощников много, отец, но есть дела, которые лучше решать одному, чем двум или трем».
Рахман-ага верил: если сын оказал, значит, так оно и есть. Нурягды никогда не был зазнайкой и во всех детских играх лучшее место всегда уступал младшему. Таким он и остался. Но начальники его тоже хороши! Где это видано, чтобы на одного верблюда двойную кладь навьючивать, пусть это даже очень сильный верблюд! Далеко ли пройдет он с такой ношей? Не по-хозяйски это, совсем не по-хозяйски! Надо будет съездить в город, повидать начальников сына. И то — уже семь раз зацветал кандым с тех пор, как сын женился, а у него только один ребенок. Совсем непорядок.
Рахман-ага совсем было собрался осуществить свое намерение и побывать в городе у начальников Нурягды.
Тем более, президент Академии Наук был старым другом и односельчанином Рахмана-ага. Теперь была деловая причина посетить старого друга. Но тут как на грех свалилась Бибиджан. Никогда не болевшая раньше, она стонала и металась в жарком бреду. Рахман-ага растерялся.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В ней появляется новый персонаж. Разговор между Искандеровым и Маргарет. Кое-что о Джамал. Маргарет звонит по телефону. Джамал вынуждена выполнить свое обещание.
Лифт остановился на четвертом этаже.
В длинный и широкий коридор, по извечному закону всех гостиниц, Выходили только двери номеров. Окон не было. Однако мягкий свет люминесцентных ламп, узор зеленой ковровой дорожки и многочисленные, искусно расположенные в простенках пейзажи создавали иллюзию лесного утра. Картины были неплохие — и копии известных авторов, и оригинальные работы молодых туркменских художников, — но Искандеров всегда иронически хмыкал, проходя мимо.
Дойдя до четыреста семнадцатого номера, он постучал. В комнате послышались легкие шаги, щелкнул отпираемый замок. Искандеров толкнул дверь и хмыкнул:
— Быстро ты управилась, — сказал он, входя. — Только что у двери была… Видимо, горизонтальное положение тебя больше устраивает? — Он двусмысленно подмигнул.
Лежащая на диване женщина, не меняя позы, лениво сказала:
— Когда ты научишься не хамить?
— Что ты, что ты! — усмехнулся Искандеров. — У меня и в мыслях ничего не было…
Он зашел в соседнюю комнату, разделся, накинул халат и, взяв полотенце, направился в ванную. Собственно, это даже была не ванная, а небольшой купальный бассейн индивидуального пользования. Голубая вода в облицованной мрамором чаше бассейна серебрилась пузырьками поднимающихся газов, благодаря которым она почти сразу же снимала любую усталость. Вода была одной из достопримечательностей здешних мест.
Искандеров с удовольствием бросился в бассейн и минут пятнадцать плавал и нырял, шумно фыркая и покрякивая от наслаждения. Потом вылез, не вытираясь, отряхнул капли воды с тела ладонями, старательно расчесал волосы.
Женщина по-прежнему лежала на диване и скучающе насвистывала какую-то мелодию. Покосившись на изящного рисунка ногу, плотно обтянутую синеватым нейлоном, Искандеров подвинул к дивану мягкое кресло и сел. Его ладонь словно невзначай легла на тонкие пальцы женщины. Она равнодушно и неторопливо убрала руку. Тогда Искандеров вздохнул и спросил:
— Ну, как, дорогая Маргарет, может быть, пообедаем?