Василий подошел ближе и внезапно тоже обнял меня, забирая у Игоря. Тот возражать не стал, отступил на пару шагов назад.
— Все, голубка, — тихо сказал Вася, — теперь расправляй крылья. Лети высоко, Лиана, и не оглядывайся назад.
— Спасибо, — прошептала я ему.
За спиной, у края веранды, стоял Аркадий. Он молча смотрел в лес, но его глаза говорили больше, чем могли бы любые слова. Там стояли слёзы. Непролитые, страшные, тяжелые, но в то же время — это были слёзы облегчения.
Катя, до этого державшаяся в стороне, вдруг фыркнула, нарушая нарастающую тишину.
— Ну, пиздец у нас мужики с тобой, — буркнула она, стрельнув в меня взглядом. Глаза её тоже подозрительно блестели, но она, как всегда, держалась бодро. — Пошли, сделаем им чаю и успокоительного, голубка.
Она хмыкнула, качая головой.
— А то они нам тут устроят…
Я вдруг поняла, что улыбаюсь.
46
Это было самое тяжёлое лето в моей жизни. Лето, которое заставило меня окончательно повзрослеть, открыть глаза на реальность и столкнуться с правдой, от которой я так долго пыталась убежать. Лето, когда я собирала себя по осколкам — не только своё тело, но и свою жизнь, свои мечты, свою прежнюю любовь к миру, которую мне пришлось заново искать.
Мой организм, как и психика, был измотан до предела. Несколько недель ушло только на то, чтобы восстановиться физически: набрать нормальный вес, стабилизировать уровень железа в крови, следить за давлением, принимать витамины. Но даже это было ничем по сравнению с тем, через что мне пришлось пройти эмоционально. Каждый новый день приносил всё больше осознания того, в какую бездну я угодила и насколько глубоко оказалась в ней увязшей.
Но самое сложное было впереди.
Мне пришлось бороться за наследие отца. Это было не просто юридическое разбирательство — это было ощущение, будто я заново отстаиваю право на своё прошлое, на память, на то, что было дорого мне и моей семье. Бабушка смогла отбить его научные разработки и патенты, не позволив уничтожить его интеллектуальный труд, но огромная часть нашего имущества была потеряна.
Квартира, которую я так любила.
Сбережения на счетах.
Машина мамы.
Практически всё, что могло бы стать опорой в этом хаосе, оказалось упущенным.
Мама, находясь под полным контролем Натальи, не задумываясь подписывала бумаги, которые та подсовывала ей одна за другой. Она не понимала, что делает. Или понимала, но не могла сопротивляться.
Но, к счастью, бабушка — моя умная, любимая, мудрая и сильная бабушка — не позволила нам остаться ни с чем. Когда она убегала из квартиры, держа Беату на руках, она не только спасала мою дочь, но и сделала то, о чём я даже не подумала бы в тот момент. Она забрала из сейфа все документы, которые ещё могли нам пригодиться, все наличные деньги, которые там были. Но самое главное — она забрала договор дарения на землю, тот самый, который я, в своей наивности, составила для Максимилиана. Если бы он попал в чужие руки, папин подарок мне был бы утрачен навсегда.
Я долго не могла смотреть бабушке в глаза. Когда через неделю после ареста Владимирова Игорь привёз меня к ней домой, я сидела в машине, вцепившись пальцами в ремень безопасности, и не могла заставить себя выйти. Мне было страшно. Сердце билось так, будто его загнали в угол, в глазах стояла сухая, жгучая боль. Я боялась увидеть осуждение, разочарование, услышать слова, которые сама говорила себе сотни раз: Как ты могла? Почему не увидела? Почему не остановилась раньше?
Но Игорь не дал мне остаться в этом страхе. Он просто взял меня за руку — крепко, уверенно, не давая ни единого шанса спрятаться. Я глубоко вдохнула, открыла дверцу машины и шагнула вперёд, прямо в объятия той, что любила меня больше жизни. Бабушка прижала меня к себе, так крепко, будто хотела забрать всю мою боль, всю усталость, всё, что я пережила. Она не говорила слов упрёка, не обвиняла, не расспрашивала. Она просто гладила меня по волосам и тихо повторяла:
— Всё хорошо, девочка моя. Всё хорошо… Ты дома.
Я обнимала ее в ответ, и не могла сказать ни единого слова. У меня не было оправданий себе, хотя там, в доме Кати, Василий много раз повторял мне, что моя вина во всей этой каше — минимальна.
Не только ее объятия ждали меня в ее доме. Туда же приехали и родители Игоря, привезя мне мою дочь. Лариса Петровна, эта удивительная, миниатюрная, уютная женщина с мягкими чертами лица, почти силой вытащила меня из бабушкиных объятий в свои. Она прижала меня к себе, её руки были тёплыми, надёжными, настоящими. Я вдохнула её запах — что-то домашнее, знакомое, напоминающее тепло, которое бывает только рядом с матерью. Ее темные, такие знакомые глаза светились невероятной любовью, уважением и сочувствием. Не жалостью, столь постыдной для меня, а именно сочувствием, тем, что дает понять: ты не один, ты не виноват, ты жертва, но ты сильная, ты справилась и ты — жива.