Отец Игоря стоял чуть в стороне, держа на руках аукающую Беату. Держал правильно, бережно, надежно. Когда она хватала его за ворот рубашки, улыбался, глядя на малышку с невероятной нежностью. Я переводила глаза с Игоря на его отца в удивлении. Оба были высокими, широкоплечими, с уверенной, даже слегка тяжеловесной походкой, но на этом их сходство заканчивалось.
Лицо Игоря было почти идеальным: чёткие скулы, правильные черты, выразительные глаза, которые умели быть и холодными, и обжигающими, в зависимости от ситуации. Он выглядел так, будто мог запросто украсить рекламную обложку дорогого мужского бренда.
А вот его отец…
Его лицо напоминало добродушного, краснощёкого дровосека. Черты грубее, резче, в них не было той отточенной симметрии, что была у сына. Светло-зелёные глаза смотрели тепло, по-домашнему, а русые, уже немного тронутые сединой волосы делали его даже моложе, чем, возможно, он был. В нём читалась основательность, сила, но не та, что давит авторитетом, а та, что создаёт ощущение защиты и надёжности.
Я смотрела на них обоих, на то, как по-разному они выглядели, но при этом понимала: внутри, где-то глубже внешности, их объединяло куда больше, чем можно было увидеть сразу. Когда Игорь забрал у отца Беату, я слегка вздрогнула, но они обменялись быстрыми, похожими на внутренний диалог между отцом и сыном взглядами. Игорь подхватил мою девочку легко, словно делал это уже сотни раз, но в его взгляде промелькнуло что-то новое. Лёгкое любопытство, скрытый интерес, но главное — нежность. Он смотрел на неё так, как человек, внезапно осознающий, что перед ним не просто ребёнок, а крошечное, живое существо, имеющее значение.
Беата не раздумывая схватилась за его запястье, её маленькие пальчики крепко сомкнулись на дорогих часах. Она с любопытством подёргала их, будто изучая.
Игорь тихо засмеялся, и от этого смеха у меня перехватило дыхание. Он подошел ко мне и осторожно передал дочку. Как только Беата оказалась у меня на руках, мир сузился до её маленького тёплого тельца, до её дыхания, до того, как она прижалась ко мне, будто чувствовала, как сильно я нуждаюсь в этом моменте. Мне казалось, что сердце вот-вот разорвётся от того вихря чувств, что нахлынули на меня.
Боль — за всё, что она пережила. Нежность — такая сильная, что от неё сжималось горло. Страх — что я снова могу её потерять. Желание никогда больше не выпускать её из рук, оградить от всех бед, всех страданий, всего, что может причинить ей боль. Тепло, радость, облегчение — они смешивались с острым осознанием: она здесь, со мной, жива, здорова, а значит, всё будет хорошо.
Я смотрела в её маленькое личико и тихо плакала.
Словно смилостивившись надо мной, судьба подарила ей не черты Владимирова, а черты моего отца. Она была его крошечной, изящной копией. Такой же тонкий, аккуратный носик, такие же выразительные глаза, в которых уже сейчас читался характер.
Я погладила её по щеке, а она что-то невнятно пробормотала, цепляясь за мой палец.
Игорь ничего не сказал. Он просто шагнул ближе, поцеловал меня в висок и обнял нас обеих.
Медленно, но верно жизнь входила в свою калею. Много мне пришлось налаживать связей и старых, и новых. Тяжелее всего пришлось с мамой.
Она до последнего верила в то, что Владимиров не виновен в наших бедах, до последнего оправдывала все его действия. Она не могла поверить, что целых два года своей жизни провела под влиянием этих людей. Когда мы собирали вещи из нашей квартиры, когда я снимала со стен гербарии отца — она плакала, ломала руки и повторяла, что это все недоразумение.
Я почти не спорила с ней, понимая, что ее психика подверглась воздействию гораздо более сильному, чем моя. Ее Владимировы не щадили. Иногда я только закрывала глаза, проклиная тот день, когда согласилась поместить маму в их Центр — неизвестно, какое воздействие на нее оказывалось там.
И только переехав к бабушке, она в полной мере осознала, в какой финансовой и эмоциональной яме мы оказались.
А в конце августа мне пришел счет из Центра за оказанные услуги.
Несмотря на арест Владимирова и прекращение деятельности его Центра, долги никуда не исчезли. Они всё ещё висели на мне мёртвым грузом, требуя оплаты. Я смотрела на выписку, на астрономическую сумму, от которой в голове был один сплошной мат. Хотелось разорвать этот листок, сжечь его, сделать вид, что его никогда не существовало, но я прекрасно понимала — обязанности по оплате с меня никто не снимал.