— Хорошо… — отозвалась Наталья, — ты себя береги. И если помощь нужна…. Дома, с мамой…. Я ведь уже на пенсии, время у меня есть… чем смогу всегда помогу. Верю я, Лиана, что вся эта боль на богом не просто так послана…. Как испытание….
— Хорошо, — ответила, чувствуя опустошение внутри, но не дежурно. — спасибо вам.
Помолчала секунду.
— Вы звоните, Наталья, — сама не зная почему вдруг добавила я. Может быть потому что впервые за эти недели говорила с человеком на одном языке.
— Спасибо, дорогая. Обязательно, — отозвалась женщина и положила трубку.
Я глубоко вздохнула, закрывая глаза.
9
— Романова.
Холодный голос декана поймал меня, как только я вошла в корпус, спеша с одной лекции на другую.
Я вздрогнула, хотя старалась не подавать виду. Развернулась медленно, собираясь с мыслями, и встретила его взгляд — привычно холодный, равнодушный, оценивающий.
— Да, Игорь Андреевич, — ответила я спокойно, стараясь не выдать удивления.
— Зайдешь ко мне после обеда, — холодно велел он.
Нахмурилась, не понимая причины столь внезапного приглашения, но прежде чем смогла что-то спросить, сбоку донесся тихий, насмешливый смешок.
Марина Ломова.
Я не повернула головы, но почувствовала, как она вперила в меня взгляд, полный ядовитого любопытства.
— Хорошо, — сказала ровным голосом, стараясь не подать вида, что подобное внимание декана вызывает у меня вопросы. Обреченно кивнув, все же не удержалась и машинально отметила про себя, что он, как всегда, выглядел безупречно.
Роменский уже собирался подниматься по лестнице, но внезапно остановился. Медленно развернувшись, он бросил взгляд не на меня, а на Ломову.
— Ломова.
Она вздрогнула, вжимая голову в плечи, и мгновенно стерла с лица ехидную улыбку.
— Вы зайдёте в четыре. Результаты вашего коллоквиума имеет смысл обсудить отдельно.
Голос его прозвучал холодно, без единой лишней эмоции, но этого хватило, чтобы Марина заметно побледнела.
Теперь пришла моя очередь ядовито улыбнуться. Впрочем, это не отменяло того факта, что назначенная встреча с Роменским тревожила меня куда больше. В принципе, за собой я не замечала косяков — с учёбой всё было в порядке, дисциплинарных нарушений не было. Значит, разговор явно пойдёт не о прошедшей контрольной.
Если он начнёт расспрашивать о том, как я справляюсь, просто встану и уйду. Не его собачье дело.
Одна только мысль о том, что этот холодный, безупречный человек может испытывать ко мне постыдную жалость, переворачивала всё внутри. Мозгом я понимала, что он — давний друг отца, и в каком-то смысле не может остаться равнодушным. Хотя… если кто и мог — то это он.
За первый месяц нового учебного года очарование новым деканом стремительно пошло на убыль. Первая волна восхищения, окутанная шёпотом восторженных студенток и оценивающими взглядами преподавателей, разбилась о холодную, неприступную реальность. За внешней привлекательностью мужчины скрывалась ледяная, отточенная до совершенства сдержанность.
Безразличие было его привычным состоянием, и никто, казалось, не мог пробить эту стену. Даже признанные красавицы и умницы университета, те, кто привык видеть вокруг себя восхищение и особое отношение, быстро остыли, столкнувшись с его ровной, абсолютно безэмоциональной манерой общения. Особо рьяных, как говорили, он осаживал с обескураживающей прямотой — так, что после этого они не могли даже глаза поднять.
Роменский не флиртовал, не делал комплиментов, не улыбался без причины. Никого не выделял, никому не потакал. Он не пытался понравиться, не заводил дружеских бесед, не стремился стать «своим» ни для студентов, ни для коллег.
Он не вел долгих разговоров, не тратил слов впустую, не терпел пустой болтовни. Его манера общения была лаконичной, чёткой, порой почти бесцеремонной.
Он просто делал свою работу.
И делал её чертовски хорошо.
Удивляясь самой себе я даже подругам почему-то не стала говорить о назначенной встрече. Все узнаю, тогда и скажу, а пока…. Нечего их тревожить пустяками. Тем более, что Дашка снова ходила мрачнее тучи, а на ее левой руке синели яркие синяки, оставленные сволочью отчимом.
На долю секунды прикрыла глаза — с этим надо что-то делать. Смерть отца перевернула не только мою жизнь. Бабушка жила теперь со мной, переезд Дашки отложился… Я винила себя, а она — ругалась на меня за это.
Ровно в час дня, на пару минут задержав дыхание, я осторожно постучала в массивные деревянные двери деканского кабинета.