Обычно так я говорила с …. папой.
Наталья не пытала, не выспрашивала, она слушала.
— Но, моя хорошая, мне кажется, что ты сама чем-то еще расстроена….
Она чувствовала меня.
Я медленно присела на скамейку перед подъездом, наблюдая, как ветер срывает с деревьев сухие осенние листья и гонит их по мокрому асфальту. Не зная, как рассказать хоть кому-то то, что уже несколько дней терзало меня изнутри, вызывая внутри жаркий гнев на самое себя и острый стыд, стиснула зубы.
Мама меня все равно не услышала бы, а бабушка…. Она сама помогала мне из последних сил, чтобы я могла повесить на нее еще и эти глупые, непонятные, томительные ощущения, из-за которых я горела со стыда.
Звонок Наталья застал меня тогда, когда я уехала в магазин за продуктами. Будь я дома, где свидетелями стали бабушка и мама, не уверенна, что решилась бы рассказать ей хоть что-то существенное. Но здесь, сидя на холодном ветру, одна, остро ощущая свое горькое одиночество, я глубоко вздохнула.
— Я наверное, очень плохой человек, — призналась этой незнакомой женщине. — Я….
— О нет, Лиана, — выдохнула она, — не верю в это. Что с тобой, моя девочка?
— Я…. не знаю…. Не знаю, как объяснить….
Она помолчала.
— Милая, — осторожно подбирая слова, начала Наталья, — чувствую, что за этим разговором с твоим деканом стоит что-то еще? Он…. — она на секунду запнулась она, — он обидел тебя? — в ее голосе прозвучала тревога.
— Нет, — быстро ответила я, — нет. Конечно нет. Просто….
Не могла подобрать слова, не могла объяснить.
— Ох, — выдохнула она облегченно. — Я уже испугалась. Ты ведь сейчас такая уязвимая. Не слабая, Лиана, нет, — именно уязвимая. Хищники чувствуют такое…. Ладно, если не можешь подобрать слов, рассказать, что тебя беспокоит, просто максимально подробно перескажи ваш разговор.
Я провела рукой по лицу, словно это могло прогнать растущее внутри беспокойство, и, сглотнув, взглянула на асфальт под ногами. Лужи отражали тусклый свет фонарей, капли дождя медленно стекали с веток деревьев, а ветер продолжал настойчиво гонять по двору сухие листья, кружась в странном хаотичном танце.
Чуть прикрыла глаза, вспоминая и разговор и механическим голосом стала пересказывать его содержание Наталье.
Она не перебивала, слушала внимательно, только пару раз задала уточняющие вопросы, на которые я, о диво, ответила максимально правдиво. Ей было легко рассказывать, словно из меня выходило нечто, чего я боялась. То, в чем боялась признаться даже подругам, то, что жило глубоко в душе, плотно похороненное там.
Когда дошла до слов Роменского о Даше, запнулась. Щёки снова вспыхнули жаром, и я быстро отвела взгляд, вцепившись пальцами в край куртки. В этот момент мне вдруг вспомнилось, как ловко я обошла этот момент в разговоре с самой Дашкой. Как намеренно не передала ей его слова, не упомянула, что он внимательно наблюдает за ней, что подмечает мелочи, которые другие пропускают. Я просто промолчала, радуясь тому, что, обняв меня от радости и удивления, она почти не задавала вопросов, удовлетворяясь самыми простыми объяснениями.
Теперь это казалось неправильным. Возможно, даже нечестным. Ведь, наверное, я должна была сказать. Должна была предупредить её, поделиться тем, что поняла сама. Но я не сделала этого, и теперь не могла разобраться, почему.
— Наверное, — голос мой звучал неуверенно, — мне нужно было сказать ей….
— О, моя хорошая, — внезапно засмеялась моя знакомая мелодичным смехом. — Не грызи себя, дорогая. Ты ведь подумала, что твоему декану Даша нравится, так?
— Да, — выдохнула я, выпуская с этим «да» все свои эмоции. — Он… не был равнодушным, когда говорил о ней! А я…. не знаю, почему промолчала….
Наталья снова засмеялась.
— Потому что ты — девушка. И твоя реакция совершенно естественна, моя дорогая. Кому из нас понравится, когда в разговоре мужчина с восхищением говорит о другой женщине? Милая моя, ты не плохая. Ты всего лишь молодая девушка, впервые столкнувшаяся с такой ситуацией.
Смех Натальи был не обидным, скорее добрым, чуть насмешливым.