— Да, — кивнула она. — И надеюсь, что буду еще больше. Работы здесь много, дополнительные руки всегда нужны. И я теперь живу не как потребитель, Лиана. Даже не знаю…. я подумываю забрать документы из университета, если честно. Ну какой из меня биолог? — усмехнулась она. — Да и мама не против. Тем более, — она поморщилась, — с этим новым деканом.
Я вздрогнула всем телом и крепче сжала кружку с чаем.
— Что с ним? — дернула головой, отгоняя липкий страх.
— Ты не знаешь? — посмотрела она на меня.
— Я не… нет, не знаю. Знаю только, что он — сын папиного, — сердце болезненно сжалось, — друга, известного биолога Андрея Роменского. Больше ничего…. Да и знать…. Особо не хочу.
— Понимаешь, с предыдущим деканом мама была хорошо знакома, — Марина вздохнула, отпивая чай. — И когда вдруг летом его снимают, а вместо него назначают молодого парня из Москвы, у мамы возникли вопросы. Она его по своим каналам пробить решила, понимаешь? На всякий случай…. Через министерство образования зашла — у нее там знакомые. Бах! А никто особо ей ничего говорить не хотел. Глаза отводили, даже при личных разговорах. Мама тогда отцу позвонила в Москву, чтобы тот узнал, что за чудо к нам прислали и почему. Отец уже по своим связям узнавал.
— И? — волей неволей мое любопытство было подогрето.
— В МГУ многие отвечали тоже уклончиво, все-таки фамилия Роменский — как лакмусовая бумажка. Но кое-кто все-таки рассказали. Он, хоть и ученый хороший и преподаватель великолепный, а ни один столичный университет не захотели его на работу брать, а все из-за того, что он…. Домогался студенток.
Я едва не выронила чашку.
Марина поспешно продолжила, видя мою реакцию:
— Нет, внешне всё было чинно-мирно, никакого открытого харассмента. Просто… намёки, придирки, странные комментарии, слишком личные разговоры. Он всегда знал, к кому подойти, кого можно "прощупать". Всегда выбирал тех, кто зависел от него, кто уязвим — студенток с непростыми ситуациями, тех, кому нужна была поддержка, кому было важно не потерять место в ВУЗе.
Она задумчиво покрутила чашку в руках, потом добавила:
— Вроде бы ничего криминального, понимаешь? Но слухи ходили. Некоторые девочки отчислялись, уходили в академ, кто-то просто замыкался в себе. Никто не жаловался открыто, но слишком много разговоров шло за его спиной. В итоге ни один московский ВУЗ не захотел связываться с этим. Всё обставили так, будто он сам решил уйти, но на самом деле ему просто вежливо показали на дверь.
Я закрыла лицо руками.
— Боже, Лиана… — прошептала Марина.
— Нет, — отрезала я, сама не зная, кому кричу это слово.
Она побледнела, но больше не стала ничего говорить. Молча проводила меня до кабинета Ирины, но в ее глазах я видела и поддержку, и понимание, и даже искорки заботы.
Ирина ждала меня в кабинете, приветливо улыбаясь.
— Ну что…. давай посмотрим на вас, — она мягко указала мне на кушетку. В отличие от большинства больничных, эта кушетка была покрыта хлопковой простыней — теплой и приятной на ощупь. Я легла, оголяя живот и отворачиваясь к стене. Прикрыла глаза, стараясь побороть даже банальное любопытство.
Чуть вздрогнула, когда кожи коснулся прохладный гель, но Ирина размазала его так осторожно и бережно, что максимально минимизировала даже легкий дискомфорт.
Тихая, едва слышимая музыка, легкое щелканье пальцев по клавишам, тихое дыхание Ирины, ее глубокий вдох.
— Что там? — не удержалась я, поворачивая голову.
— Все в полном порядке, дорогая, — мягко улыбнулась Ирина. — Все…. — она глубоко вздохнула, — все на самом деле хорошо.
Экран был едва повернут ко мне, но на нем что-то двигалось. Интуитивно я пыталась увидеть то, что происходит на экране.
Ирина с тоской посмотрела на меня, снова вздохнула и повернула экран.
В тот же миг я почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось, будто кто-то сдавил мой желудок, вытеснив из него весь воздух, оставив меня беспомощной перед тем, что я теперь видела. Я не хотела смотреть, я обещала себе, что не позволю эмоциям взять верх, что буду держаться холодно, отстранённо, как будто это происходило не со мной, но взгляд сам собой сфокусировался на тускло светящемся фоне, среди размытых силуэтов и оттенков серого, где едва заметно, но всё же неоспоримо двигалось что-то крошечное, почти призрачное, и в то же время живое.
Попыталась вдохнуть, но воздух застрял в горле, не позволяя мне сказать ни слова, не давая ни опомниться, ни отстраниться, ни хотя бы заставить себя отвернуться, сделать вид, что ничего этого не происходит, что не вижу этого крошечного пятнышка, которое с каждой секундой становилось всё реальнее, всё отчётливее.