— Прости меня, ради бога… — повторил он, закрыв глаза, будто не мог вынести моего взгляда. — Я идиот, Лиана…
Я молчала.
Где-то глубоко внутри понимала, что он не хотел ничего плохого, что его поступок был вызван не только желанием, но и болью, отчаянием, страхом за меня.
Макс выпрямился, провел рукой по лицу, глубоко вздохнул, явно заставляя себя успокоиться, вернуть контроль над ситуацией. В его глазах больше не было того порыва, что заставил его поддаться эмоциям, осталась только усталость и серьёзность.
— Лиана, — он говорил уже чётко, ровно, словно окончательно взял себя в руки. — Прости меня.
Я снова промолчала, не зная, что сказать.
— Ты… особенная для меня. И это уже не изменить. — Его голос был спокойным, почти отстранённым, но в этих словах чувствовалась абсолютная искренность.
Я вздрогнула. Не ожидала этого признания.
— Но я могу дать тебе слово, что подобного больше никогда не повторится, — он посмотрел на меня так, словно хотел убедиться, что я поверю ему, что услышу это так, как он хочет.
Я не отвела взгляда.
— Если хочешь, я вообще больше не стану искать твоего общества.
Эти слова прозвучали неожиданно, и я вдруг почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.
— Мама, Ирина, Центр — здесь ты всегда найдёшь помощь, поддержку, защиту.
Он отвёл взгляд, будто с трудом говорил последнее.
— А я… — начал он, но тут же покачал головой, словно отказываясь от собственной мысли, не желая её озвучивать.
Я смотрела на него, чувствуя, как внутри нарастает странное, тягучее чувство вины, которое было не совсем моим, но которое я принимала, потому что понимала, что его боль — это тоже результат моих решений, моей неуверенности, моего внутреннего ужаса перед самой собой.
— Макс, подожди… — я сделала шаг к нему, но он не двинулся с места, только напряжённо выжидал, не отводя от меня взгляда. — Я… это не в тебе дело, понимаешь?
Я не знала, как объяснить, не знала, как подобрать слова так, чтобы он не подумал, будто он сделал что-то неправильно.
Мне стало горько от осознания того, что я сломанная, испорченная, что не могу нормально ответить на его чувства, что даже самое бережное, самое заботливое отношение, которое он мне давал, не способно было преодолеть эту пропасть во мне.
Я видела, что он хочет что-то сказать, что, возможно, хочет возразить, но вместо этого он только тяжело выдохнул, проводя ладонью по лицу, будто пытался стереть с него всё, что только что между нами произошло.
— Я знаю, — наконец сказал он, но в его голосе не было облегчения, не было той привычной уверенности, с которой он обычно говорил. — Я знаю, Лиана.
Он замолчал на секунду, а затем резко отвёл взгляд, словно не хотел, чтобы я видела то, что сейчас читалось в его глазах.
— И будь он… проклят! — стиснув зубы, выдохнул Макс, и в его голосе звенела такая ярость, что я вздрогнула.
Это был не просто гнев. Это была боль, горечь, бессилие, срывающееся наружу, несмотря на все его попытки сдержать себя.
Он быстро шагнул в сторону, будто не доверял себе, если останется рядом со мной, будто ему требовалось пространство, чтобы справиться с тем, что внутри него бушевало.
— Лиана… — он снова повернулся ко мне, в его взгляде было отчаяние, но и решимость. — Я разобьюсь, но помогу тебе, понимаешь? Не сейчас, не когда ты носишь этого малыша… но позже… когда ты будешь готова.
Я не успела ничего сказать, но он шагнул ближе, почти умоляюще глядя на меня.
— Мы справимся и с этим, — твёрдо сказал он, словно пытался внушить мне эту мысль, заставить меня поверить в то, что это возможно.
Я верила. Хотела верить. Опустила голову, упираясь лбом в сильное плечо. Будь что будет….
29
Я и сама не заметила, как пролетел ноябрь. В начале декабря домой вернулась мама, а вот бабушка, собрав свои вещи, поспешила от нас съехать. Весь этот месяц наши с ней отношения становились все более натянутыми и сложными. Я не могла понять, почему моя бабушка, которая всегда и во всем меня поддерживала и давала мудрые советы, внезапно стала мне далекой и чужой. Нет, вслух она не настаивала на аборте, ничего мне вообще не говорила про ребенка, но в ее глазах я явственно читала горечь неодобрения. Все наши попытки поговорить оборачивались тяжелыми недоговорками и недопониманиями. Порой мне казалось, что во всем, что произошло с нашей семьей она винит меня. Или не меня, но Макса и Наталью, хотя они единственные протянули нам руку реальной помощи.
Университет я не бросила, но и особого рвения к учёбе не проявляла, ограничиваясь только теми лекциями, семинарами и лабораторными, которые были действительно необходимы. Я старалась не привлекать к себе внимания, не задерживаться на факультете дольше, чем требовалось, и к моему огромному облегчению, Роменского мне удавалось видеть лишь изредка, в основном на его лекциях.