Не сказать, что Макс мне не нравился. Напротив, нравился — даже слишком. Мне было хорошо рядом с ним, в его обществе я ощущала себя в безопасности, и, возможно, будь у меня другая история, я бы уже давно позволила себе эти чувства. Но стоило только представить что-то большее — что-то, что выходило за рамки дружеского общения, что включало в себя не просто разговоры, не просто заботу, а прикосновения, близость — внутри тут же возникала тягучая, болезненная, почти физическая неприязнь.
Слишком свежи в памяти были воспоминания о той ночи. О боли, разрывающей изнутри. О бессильной панике, сковавшей тело. О ласке, несущей ужас, о запахе, от которого меня бросало в дрожь. Насильник поломал не только моё тело. Он сломал во мне что-то гораздо более важное.
И хотя я старалась не думать об этом, не зацикливаться, не позволять воспоминаниям захватывать меня снова, одна только мысль о близости с другим мужчиной вызывала болезненный, непреодолимый страх.
Иногда я замечала, с каким восхищением и даже обожанием женщины в Центре смотрели на Макса, как в их взглядах скользило что-то тёплое, нежное, полное скрытого желания. И в эти моменты в моей душе вспыхивало нечто похожее на ревность, неожиданное, обжигающее, но столь же быстро угасающее. Максимилиан был удивительным человеком — сильным, заботливым, талантливым. Он умел слушать, умел видеть людей, знал, когда поддержать, когда подбодрить, а когда просто дать пространство для тишины. Было бы странно, если бы он не вызывал чувств у окружающих.
Но кто я была рядом с ним?
Всего лишь сломанная девчонка, восхищавшаяся им, как и остальные, но неспособная позволить себе даже думать о чем-то большем. Да, он выделял меня, не скрывал этого, не раз давал понять почти всем в Центре, что я особенная, что моё присутствие для него значимо. Иногда, крайне редко, позволял себе взять меня за руку, легко приобнять, ненавязчиво, так, чтобы я не вздрогнула от неожиданности.
В празднование Нового года, проходившее в Центре, я была рядом с ним, в кругу его коллег, волонтеров и их семей, некоторых постоянных клиентов Центра, среди которых не было лишних, посторонних людей, но краем глаза я заметила и весьма высокопоставленных чиновников из мэрии и администрации губернатора. Легко держа меня за руку, он тихим шепотом представлял их, чтобы я понимала кто есть кто, а во время неофициальной части представил меня им. Все они, повинуясь уважению к Максимилиану принимали меня доброжелательно и с уважением.
Во время тренингов мог помочь встать, направить движение, скорректировать осанку, показать, как нужно расслабиться, довериться своему телу.
После занятий с ним я выходила почти счастливая, с легкостью в груди, с чувством, что моя жизнь не поломана до конца, что внутри меня осталось что-то живое, что-то, что можно собрать заново. Но даже несмотря на это, я не могла допустить мысли, что могла бы претендовать на большее. Я просто не имела на это права.
Тем более теперь, когда внутри меня жило напоминание.
Да, я оставила ребёнка и не сожалела об этом.
Ребёнка, о котором Максимилиан заботился не меньше, чем обо мне самой. Он следил за моим состоянием, присутствовал на обследованиях, помогал мне разбираться во всех медицинских тонкостях, окружал вниманием, но никогда не давил, не заставлял чувствовать себя обязанной или виноватой.
Но сама я внутри особых чувств не испытывала.
Ребёнок рос во мне, я видела его на УЗИ, слышала его сердцебиение, осознавала, что он живой, что он часть меня, но сильных эмоций так и не появилось. Ни радости, ни нежности, ни привязанности — только странная, отстранённая пустота.
На одном из тренингов я, наконец, поделилась этими страхами, рассказала другим женщинам о том, что жило внутри меня, о том, как стыдилась собственного равнодушия. После этого стало легче. Кто-то сказал, что чувства придут со временем, что нужно дать себе возможность привыкнуть. Может быть, они были правы.
Пока их не было.
Быстро переоделась в ставшую привычным голубую одежду волонтера и поднялась на этаж к Максу. Как ни странно в кабинете помимо Макса сидела и мама, обхватив руками голову.
За последние месяцы она снова стала той, кого я помнила, той, кого я любила — сильной, уверенной, немного властной, но при этом уже не смотрящей на меня, как на ребёнка. В её взгляде больше не было снисходительности или попыток навязать мне свою волю, только уважение к моему выбору и понимание, через что я прошла.