Я бросила быстрый взгляд на Дарью, и в её лице появилось что-то болезненно испуганное, словно она осознала, что отступать некуда.
— Давно вы это задумали?
Дарья побледнела, её губы чуть приоткрылись, но звука не последовало. Она выглядела так, будто в этот момент готова была либо убежать, либо раствориться в воздухе.
— Что, Лиана? — прошептала она, и я не могла понять, что звучало в её голосе — страх передо мной или перед тем, что я сейчас скажу.
Но я не обратила на неё внимания, а смотрела только на него.
На этого человека, который разрушил мою жизнь.
На этого человека, которого я ненавидела до боли, до рвущего душу гнева.
— Я всё вспомнила, Роменский, — прошипела я, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулаки, а в груди нарастает обжигающее чувство ярости. — Всё вспомнила.
Его глаза, эти глубокие, темные омуты, расширились в страхе. Но страх был не единственным. В них блеснуло что-то ещё — возбуждение, какое-то болезненное, патологическое ликование. Крылья его носа дрогнули, дыхание стало глубже, словно от нахлынувшей волны эмоций.
— Лиана, — пораженно прошептала бабушка. — Что происходит?
Роменский шагнул ко мне, его движения были плавными, осторожными, как у хищника, приближающегося к добыче. Его рука потянулась вперёд, жест был нарочито мягким, будто он хотел показать, что не причинит мне вреда.
— Лиана… послушай…
Я видела, как на его лице дрожит напряжение, как его глаза цепляются за меня, пытаясь удержать.
Но сработал инстинкт. Тот самый инстинкт, который вырабатывается в момент безысходности, когда разум отключается, уступая место чему-то глубинному, животному, тому, что заложено в каждом живом существе.
Макс научил меня бить первой. Макс научил не поддаваться панике и ужасу.
Вместо того чтобы отпрянуть, вместо того чтобы замереть, дать ему ещё один шанс приблизиться, я резко сунула руку в маленький карман брюк и выхватила крохотный флакон с лаком для волос.
Струя аэрозоля ударила прямо в глаза Роменского.
Он взвыл, его тело дёрнулось назад, руки метнулись к лицу.
— Ах ты, сука… — прохрипел он, пошатываясь, пытаясь вытереть слезящиеся глаза.
Дарья вскрикнула, бабушка ахнула, но я уже не слышала их.
— Да, Роменский, сука! Больше ты никогда не прикоснешься ко мне, сволочь! Никогда! Полюбуйся, бабуль, на своего героя. И познакомься — вот отец моего ребенка!
Бабушка охнула, оседая на стул, Дарья вскрикнула, прижимая руки ко рту. Роменский, тщетно пытаясь сделать хоть что-то со своими глазами, ругался матом.
Я вышла из дома на едва гнущихся ногах. Почти бегом добежала до машины, оставленной в темном переулке, села за руль и закричала. От бессильного отчаяния и обиды, от боли и ненависти. От понимания того, что из семьи у меня осталась одна мама.
33
Медленно прошел февраль, за ним последовал март. Когда теплые лучи солнца растопили последний снег в парке перед зданием Центра, я приняла серьезное решение: забрать документы из университета. Больше не видела себя ни ученым, ни тем более студенткой. Всё, что связывало меня с этим местом, превратилось в горький осадок, в напоминание о боли, страхе, предательстве. После того как я залила глаза Роменского лаком для волос, возвращение туда стало просто невозможно.
Марина, которая продолжала посещать лекции, рассказывала мне о том, что после моего поступка Роменский долгое время выглядел, мягко говоря, неважно. Его лицо сохраняло болезненную красноту, а глаза, раздражённые химическим ожогом, ещё несколько недель оставались воспалёнными, из-за чего он постоянно щурился и выглядел так, будто не спал ночами. Все, что я испытала в тот момент — это острое чувство злорадства, мысленно желая ему ослепнуть полностью. Во мне жила эта ненависть, черная, как ночь, к человеку, лишившему меня будущего.
Наш конфликт с бабушкой становился невыносимым, перерастал в череду нескончаемых споров и обвинений. Она так и не отказалась от судов, которые тянулись бесконечно, раздражая маму и выматывая её нервы. В конце концов, Макс просто велел маме прекратить ходить в суды, отправляя туда своих юристов, тем самым сняв с неё этот груз.
Мне же было всё равно.
В глубине души я признавала право бабушки на эти патенты. Она действительно была соавтором, её вклад нельзя было отрицать. Я даже радовалась одной вещи — Роменскому и Дарье они точно не достанутся. Это давало хоть какое-то чувство справедливости.
Хотя…. Что теперь связывало бабушку и Дашку — я не знала. Марина помочь выяснить тоже не могла — Дарья ее к себе на три метра не подпускала. Да и сама Марина, как я заметила, последнее время выглядела не важно. Нет, она любила работу в Центре, активно занималась с новыми волонтерами, ходила на учебу, однако мне последнее время казалось, что что-то ее серьезно тревожит. Возможно проблемы были именно в университете, потому что о нем она говорила неохотнее всего, а когда я засмеялась над Роменским и его опухшей физиономией, она опустила глаза. При всем при этом наши с ней отношения стали почти приятельскими, дружескими. За последний год она сильно изменилась, стала серьезнее, вдумчивее, спокойнее. Сильно похудела и постройнела — сказывались прописанные Центром диета и жесткая дисциплина над телом.