Роменский сел напротив, не говоря ни слова.
Я украдкой взглянула на него и снова удивилась. В его лице читалась усталость, даже лёгкая бледность. Он выглядел замкнутым, хмурым, но не было в нём ни триумфа, ни злорадства. Молча кивнул мне, здороваясь, и положил себе мяса.
Василий сел между нами, как бы огораживая нас друг от друга, положил еды и быстро приступил к обеду, раньше остальных.
Я опустила глаза на стол и обнаружила, что вместо столовых приборов передо мной лежит только ложка. Ни ножа, ни вилки мне не дали. Глаза заволокло жгучими слезами унижения.
37
— Почему не ешь? — повернулся ко мне Василий, с аппетитом пережевывая мясо.
— Ложкой? — прошептала я, подцепляя пальцем кусочек огурца.
— Думаешь я тебе сейчас вилку доверю? — хмыкнул он. — Чтоб ты мне глаза этой же вилкой и выкалупала? Э, нет, никаких ножей и вилок, по крайней мере сейчас. Колы?
И снова рот наполнился слюной, но закрыв глаза на несколько мгновений я напомнила себе о диете Ирины. Не стану ломаться в этом, не стану…
— То есть нет… — вздохнул Василий, наливая себе стакан. — Мясо тоже есть не будешь?
— Я…. — он втягивал меня в разговор, которого я не хотела, но отлично помнила правила, — я… не ем мясо. Такое мясо….
— Ого, — удивился он, ловко орудуя вилкой и ножом, — диета — это серьезно. — Он с ухмылкой посмотрел на Роменского, который до этого молчал, сосредоточенно ел, не вмешиваясь в наш разговор. — Гош, может нам тоже на диету сесть?
Роменский бледно улыбнулся одними уголками губ, но ничего не ответил. Он продолжал есть молча, спокойно, словно ему было безразлично, что происходит за столом. Но я видела, как едва заметно напряглись его плечи.
— А что ещё тебе нельзя, Лиана? — снова обратился ко мне Василий, с непринуждённой дружелюбностью, которая только больше пугала. — Скажи… так, на всякий случай. А то вдруг приготовим что-то, а тебе нельзя.
Он сделал паузу, улыбнувшись, и добавил с явным наслаждением:
— Голодной ходить — не самое приятное чувство, правда же?
Я стиснула зубы, взяла себя в руки и, не поднимая взгляда от своей тарелки, ровно ответила:
— Нельзя жареное, мучное, сладкое, жирное. Газировку, фастфуд, консервы. Всё, что может вызвать скачки сахара или привести к проблемам с весом.
Василий приподнял брови, усмехнувшись:
— Так строго? А, — он подцепил кусочек помидора, посмотрел на него внимательно, и спросил, — а напомни ка мне, сколько в тебе живого веса, а?
Я стиснула зубы.
— Сейчас 42 кг, — озноб становился все сильнее.
— 42 кг, — вздохнул Василий, — при росте 165 см. Да ты толстуха, Лиана, — выдал он, запивая еду колой. — Колобок на ножках, как я посмотрю. Как ты еще ходишь, при таком весе?
Мне захотелось ударить его.
— А скажи-ка, милая, — как ни в чем не бывало продолжал Василий, — до родов ты сколько весила? До беременности?
— 45… - на глаза навернулись злые слезы.
— Какой кошмар, — вздохнул Василий. — Наверное была толще всех в университете?
— У меня была сложная беременность, — совсем не понимая зачем вообще что-то объясняю. — У меня мог быть резус-конфликт, поэтому подбирали питание.
— А, ну этим, конечно, все объяснимо, — издевательски протянул Василий.
Я бросила ложку на стол.
— Зачем я здесь? Что вам обоим надо? Хотите денег? Патенты отца? — голос мой звенел от сдерживаемых слез обиды, унижения и страха.
— Оу, разошлась-то как, — Василий салфеткой вытер губы, — спокойнее, голубка. Смотри какой вечер, птицы поют, лес рядом. А воздух какой чистый….
От его слов затрясло еще сильнее, руки уже ходили ходуном на столе. Сгорбившись, я смотрела на тарелку, чувствуя, как глаз покатились слезы, оставляя дорожки на щеках и носу. Поднять голову сейчас казалось невыносимым.
Роменский, до этого момента остававшийся молчаливым наблюдателем, вдруг встал. Я невольно вздрогнула, ожидая чего-то — нового приказа, угрозы, может быть, даже удара. Но он молча ушёл в дом, оставляя после себя напряжённую тишину.
Я не успела даже осознать его отсутствие, как он уже вернулся. В руках у него была тёплая куртка, тёмная, чуть великоватая, пахнущая чем-то чистым, свежим, но с лёгкой примесью дыма и земли.
Не сказав ни слова, он накинул её мне на плечи.
Я дёрнулась, словно от удара, сжалась.
Тёплая ткань тяжело легла на плечи, накрывая, отрезая от прохладного воздуха, словно предлагая защиту. Но я знала, что никакой защиты не было. Роменский вернулся на своё место, сел так же спокойно, как и до этого, будто ничего не произошло.