Паутинка
Ненавижу.
С того дня, как эта бессердечная сука меня отвергла, вошло в привычку с утра вставать и с тихой яростью произносить: не-на-ви-жу. Всё ненавидеть стало обыденным.
Чёртова работа.
Выключив изнывающий будильник, я поспешил одеться. На кухонном столе меня ждала кружка горячего кофе, со стекающими на клеёнчатую скатерть каплями воды. Старуха всегда ополаскивает посуду перед использованием, даже если она была до этого чисто вымыта. Проще мыть, чем попытаться вывести тараканов.
Дура.
Сам в этой халупе я делать ничего не хотел, зная, что бабка всё загадит снова через несколько месяцев.
Надев вычищенные до блеска ботинки, я поспешил выйти вон из этой, пока ещё не своей, квартиры. Каждое утро по пути в офис я мечтал, чтоб моя бабка побыстрей померла, с трепетом представляя, как буду сидеть у постели и наблюдать за её предсмертным выражением лица. Я решил, что потом его нарисую. На память.
На кисточках уже начала оседать пыль, но мне кажется, я не поторопился с покупками.
Благо, живу я рядом с работой, что даёт мне хорошую возможность насладиться фантазиями о почти осязаемом будущем и сэкономить на проезде, но одно в этой дороге я не люблю — живой тоннель; шесть метров кустов с их противными, постоянно трущимися об меня листьями, но другого пути не было.
В очередной раз пройдя сквозь заросли, я почувствовал, как что-то щекочет мою руку. Ну вот, я задел паутину. Не хватало ещё приютить на себе паука. От этого ощущения я хотел содрать с себя кожу, насколько оно было противно. Попытки избавиться от паутины о штаны были тщетны. Взяв портфель подмышку, я старательно пытался стряхнуть свободной рукой это недоразумение. Выступившая капля пота скатилась по виску, заставив меня остановиться. Мои ноздри раздулись, и я снова тёр руку об руку. Заметив на себе недоумевающие взгляды прохожих, мне так им и хотелось сказать: <чего уставились? >
Любопытные твари.
Неприятно-то как. Не люблю, когда что-то ко мне прикасается, тем более то, что толком нельзя увидеть! Я снова начал медленно идти и уже с видным раздражением скоблил своими кончиками пальцев в попытках смахнуть паутину, но она, будто назло, ещё больше опутывала конечность. На секунду остановившись у входа в офис, я поднес руку к лицу — солнце заиграло бликами на паутине, так что я смог внимательно разглядеть: тоненькая нить обрамляла моё предплечье в несколько мотков. Итак, в дело пошли ногти, я приноровился и подцепил её, но резкий удар по плечу вывел меня из состояния полного сосредоточения.
— Привет, ты чего опаздываешь, про собрание забыл что-ли?!
Сдерживаясь, чтобы не узнать у своего босса, почему же этот мудак сам опаздывает, я скривил губы в улыбке и молча пропустил его в проем двери вперед себя.
Рука невольно потянулась к раздражающему фактору, что я чуть не уронил портфель, вовремя успев стиснуть его подмышкой. Ногти вонзались в кожу, ещё вот-вот и я сниму её! Но такое чувство, что вместо того, чтобы убраться в преисподнюю, эта чёртова паутина всё больше опутывала руку — прямо пропорционально усилию её снять. Я шел за боссом и, непрерывно смотря ему в спину, воображая, как вместо своей кожи, я рву его самодовольное ебло. Моё тело охватила волна возбуждения от этих фантазий и от приятной боли, которую я доставляю «лицу босса», представляя его вопли. Приятную боль сменила боль жгучая, но более пикантная.
Закусив губу, наконец я посмотрел на раскрасневшуюся руку в кровоподтёках. Она была лихорадочно исполосована глубокими бордовыми царапинами. «Наконец-то избавился от неё, » — подумал я, и с облегчением выдохнул. Теперь я шёл по коридору с видным удовлетворением и даже перекинулся парой миролюбивых фраз с коллегой. Подойдя к кабинету начальника, я достал из брюк платок и смахнул пот, выступивший от жары и моей недавней натуги. Но стоило мне прикоснуться к ручке двери, как я снова почувствовал неприятные прикосновения.
Рука горела, но даже это пламя не смогло заглушить лёгкое щекотание, разошедшееся от локтя до кисти. Ошарашенно всмотревшись, среди багровых царапин я увидел ЕЁ, эту чёртову паутину, которая всё больше опутывала мою конечность, дойдя до запястья.
Да как так?!
Во мне вдруг взбурлило настолько много ненависти к этой паутинке, что я дал себе слово во что бы то ни стало от неё избавиться.
Откинув портфель на кожаное кресло в приёмной, я пошёл на нашу местную кухню и никого из коллег, к счастью, причём их, не обнаружил. С секунду я стоял растерянный посреди помещения, но решительность охватила моё дух. Я потрошил шкафчик в поисках нужной мне вещи, и найдя её ликуя оскалился.
Ну сейчас я тебе покажу, паутинка. Нож плавно опустился на руку, обжигая своей холодной сталью мою горящую, уже от нетерпения, плоть. Я попробовал провести сначала медленно, наслаждаясь прохладным прикосновениям лезвия, но увидев, что паутинка не поддалась и ему, я стиснул рукоять и нажал сильнее. Это уже дело принципа — убрать это с руки. Я снова провёл ножом, так, что маленькие кусочки кожи остались на острие. И снова фиаско. Паутина так и сталась нетронутой. Меня затрясло. Так бывает, когда не даешь излиться переполняющей тебя ярости.
Стиснув зубы, я с размаху вонзил нож в кожу и, чуть наклонив лезвие, пилящими движениями углублялся в мягкую плоть. Боль приносила радостное чувство приближавшейся свободы от паутины. Я срезал куски кожи вместе с мясом. Сначала по чуть-чуть, будто стеснялся, а потом мне понравилось. Кровь растекалась по столу, а я с упоением замечал, что щекотание сходит на нет. Я резал ещё и ещё, изредка выдавая радостные крики освобождения, перемешанные со смехом от скорого облегчения… И ещё кусок, он толще остальных.
Надо поставить чайник, а то я не успел сегодня выпить чаю.
Я снова и снова замахивался и отрезал, как повар, который отрезает курицу на шаурму с вертела, пока не увидел просвет своей кости на предплечье. Вокруг руки, на столе, валялись куски меня в собственном соку. Несмотря на обжигающую, даже адскую боль, я чувствовал успокоение — теперь точно убрал паутину с руки. Я решил поставить чайник, чтобы, пока он кипит, убрать возникший беспорядок. Едва начав заполнять дно водой, я почувствовал лёгкое щекотание, упорно пробиравшееся через боль. Воскликнув, я выбросил хлипкий Филлипс в угол и снова схватился за близлежащий нож.
Ну теперь точно я от тебя избавлюсь, проклятая тварь!
Из моих широко распахнутых глаз наверное сыпались искры. Сердце бешено билось, отдавая глухими ударами по вискам. Заложило уши. Я с безумной активностью отделял куски мяса, истошно вопя от боли и ярости. Запястье, кисть, всё лишалось своей плоти моей дрожащей от нетерпения рукой. Перед глазами пробежали чёрные точки, я поскользнулся на густой крови и упал на холодный кафель. Мой взгляд блуждал по белому, в жёлтых разводах, потолку. Дыхание было сбивчивым, тело устало размякло. Всё. Я убрал её.
Точно-точно.
Громко выдохнув, я засмеялся, когда увидел в проходе двери изумлённую секретаршу, у которой из уст уже был готов сорваться крик. Я через смех пытался сказать ей, что со мной всё в порядке, ведь я отделался от этого щекотания. Пусть она не беспокоится, а весь этот бардак я уберу. Но она не успела расслышать мои слова и упала в обморок, я ещё громче загоготал смахивая выступившие слёзы, но появившееся щекотание на другой, целой руке, заставило меня замолкнуть. Я замер, будто прислушиваясь, не показалось ли.
Нет, не показалось.
Не веря, что такое возможно, я повернул голову и посмотрел на руку. Приглядевшись, я увидел на ней паутину, висевшую витками. Это невероятно! Это невозможно! Я, закричав от ярости, пытался подобрать нож привычной правой рукой, но та — раскромсанная — не хотела меня слушаться. Левой рукой взяв нож, я положил его меж колен.
— Всё, теперь точно всё! Я вижу тебя, я сниму тебя! — кричал я, чередуя слова с приступами дикого смеха.
Положив локоть поперёк лезвия, я начал с усердием пилить свою руку, внимательно всматриваясь в разбегающиеся струйки крови, переходящие в брызги. Я сидел в луже крови, среди своих ошмётков, как маленький ребёнок, играющий среди игрушек. Я тоже играл, вернее, со мной играла паутинка, но мы ещё посмотрим, кто кого!