Говоря о правлении Павла Петровича, нельзя забывать, что пресловутая «незабвенная жестокость» касалась не поголовно всех подданных в Империи. Она распространялась главным образом на высший слой, на чиновно-родовую элиту, составлявшую микроскопическую долю процента в составе населения России. Примерно двести родов, переплетенных тесными брачно-семейными узами и поставлявших своих представителей на высшие гражданские и военные посты в Империи, в первую очередь ощущали на себе нелицеприятную волю Самодержца.
Как громом поразило дворянство «дело подпоручика Ивана Федосеева», решение по которому Императором было оглашено 31 января 1797 года. Указанный подпоручик по дороге к месту службы в Оренбурге «разглашал» в различных селениях «преступные мысли» о том, что вскоре крестьяне получат вольную от своих господ и все станут «государевыми». Выдавать личные измышления за волю Монарха считалось тягчайшим преступлением. За это Федосеев был уволен со службы, лишен чинов и дворянского достоинства.
Самым же страшным потрясением для дворянского мира оказался не сам по себе данный факт, а одно сопутствующее обстоятельство. Федосеев был подвергнут телесному наказанию — бит кнутом, хотя в Жалованной грамоте дворянству от 1785 года Екатерина II провозгласила; «Телесное наказание да не коснётся до благородного». Это положение распространялось и на те случаи, когда дворянин по суду лишался сословного звания. Павел же Петрович закономерно считал, что раз неким лицом утеряно сословное достоинство, то и привилегий он уже никаких не имеет. Это специально было подчеркнуто в Указе от 13 апреля 1797 года, в котором говорилось, «как скоро снято дворянство, то уже и привилегия до него не касается».
Применение унизительного и жестокого телесного наказания не рассматривалось как универсальная мера. 9 декабря 1796 года Император утвердил доклад Синода, в котором говорилось, что священники и дьяконы за уголовные преступления не должны подвергаться наказанию «телесно». Это объяснялось тем, что «чинимое им наказание в виду самых тех прихожан, кои получали от них спасительные Тайны, располагает народные мысли к презрению Священнического сана». На этом докладе Император наложил резолюцию: «быть по сему».
Дворянско-чиновная элита за десятилетия правления «Екатерины Великой» почти полностью утратила приверженность к службе, тягу к исполнению долга. Получив безнаказанность как «вольную» от своих прямых обязательств, «господа» из числа «светлостей», «сиятельств», «высокопревосходительств» и «высокоблагородий» или не служили вовсе, отираясь по большей части в залах и коридорах императорских резиденций, или же служили исключительно во имя личного тщеславия, карьеры, денежных субсидий. Многие аристократические недоросли записывались в гвардейские полки сразу же после рождения и к моменту совершеннолетия «выходили в большие чины», не неся никакой службы.
Да и те, которые «исправляли должность» в петербургских ведомствах, привыкли рассматривать службу как некоторое необременительное приложение к приятному каждодневному времяпрепровождению. В центральных канцеляриях редко можно было встретить высокого начальника ранее двенадцати часов дня, а с наступлением первых осенне-зимних сумерек, к трем-четырём часам пополудни, редко кто оставался на служебном месте. Мелкие чиновники корпели над бумагами от зари до зари, но начальники ведомств и их близкие подчинённые не утруждали себя служебным рвением. У них были дела поважнее государственной службы. Надо было спешить вкушать обед, отдыхать, переодеваться и готовиться к визитёрам, или самим наносить визиты, а вечерами — званые приемы, балы, театры, карты, сплетни.
Особо удачливых ждали вечера у Императрицы, где в Бриллиантовом зале Зимнего Дворца, или Концертном Зале Екатерининского Дворца в Царском Селе, или ином каком-нибудь зале происходили важные «ассамблеи»: карточные игры под звуки арфы или флейты. А затем ужины в присутствии Государыни, продолжавшиеся порой до двух-трёх часов ночи. И так почти каждый день, из года в год, десятилетиями.
Где-то там далеко-далеко от золоченых столичных залов располагалась огромная и тёмная страна, которая называлась Россией. Миллионы «грязных» и «необразованных» людей сеяли и убирали урожай, растили скот, рожали детей, гнили на шахтах и рудниках, погибали в чаду заводов и фабрик, мёрзли на постах и в холодных казармах, но «настоящая жизнь» была именно в столичных дворцовых гостиных. Здесь, и только здесь, делалась «высокая политика», здесь, и только здесь, господствовал «высокий имперский штиль», европейский изыск и настоящий «политес».