Прилечь было, однако, невозможно – платье и причёска не позволяли. Настенька поднялась к себе, пододвинула кресло к окну и уселась, положив на колени деревянную коробку с маркизом и пастушкой на крышке. В этой коробке из-под конфет она возила с собой предметы первой необходимости: ножницы, пуговицы, нитки, коллекцию мушек. Настенька занялась работой: она вышивала платочек для Иванчука. Но голова у неё кружилась здесь от сирени ещё больше, чем в столовой; работа шла плохо. Сидела она так, что ей было видно в саду всё; её же увидеть оттуда было труднее. Она думала, что Иванчук точно мил и любит её, как, вероятно, никто никогда её не любил. Настенька вздохнула. Она чувствовала, что надо обдумать возможные последствия этой неожиданной встречи с Штаалем. Но думать ей не хотелось. У неё было приятное сознание, что вела она себя с ним очень хорошо и «показала ему». Этим, конечно, и объяснялся его вызывающий тон, который она, в отличие от Иванчука, сразу заметила. Настенька загадочно улыбалась: как многие самые скромные дамы без всяких прав и претензий, она иногда, правда очень редко, чувствовала себя роковой женщиной.
Иванчук с фройлейн Гертрудой прошли по саду к калитке, разговаривая по-немецки. «И всё он знает, и по-немецки, и по-французски, – с гордостью подумала Настенька. – А немка-то тихоня…» На секунду она мысленно попробовала приревновать Иванчука к немке и сама засмеялась: так ей ясно было, что другие женщины не существуют для Иванчука, несмотря на некоторые его особенности и на книжку «Нежные объятия в браке». У калитки Иванчук оглянулся на окно комнаты Настеньки – она оценила это и даже хотела н а г р а д и т ь его улыбкой (всё больше чувствуя себя роковой женщиной), но раздумала и не показалась в окне. Иванчук открыл калитку и вышел первый: он хозяйку гостиницы рассматривал не как даму, а как «факторку». Фройлейн Гертруда смиренно принимала это как должное, но всё же ей было неприятно – она подумала, что Bubi, наверное, пропустил бы её первой и что Herr Staatsrat очень строгий человек.
Послышался грохот отъезжавшей коляски. Настенька опять вздохнула. Она не без удивления замечала, что ей теперь всё скучнее оставаться одной без Иванчука, – так за время их путешествия она оценила и его самого, и подорожную, и власть денег. «Не иначе как сделает предложение, – подумала Настенька с хитрой улыбкой и сама себе подивилась, какая она умница, кроме того, что роковая женщина. – Ведь за него бы всякая рада пойти». Ей захотелось взглянуть, точно ли она так похорошела. Настенька не без труда повернулась в кресле – уж очень покойно было сидеть – и оглянулась на зеркало. Но оно висело так, что ничего нельзя было увидеть. Впрочем, белая рама окна на свету всё отражала – Настенька, придвинувшись, могла разглядеть даже свои брови и ресницы. Вдруг она беззвучно засмеялась, увидев в саду Штааля. Он стоял в профиль к ней, подняв голову, перед столбом с высеребренным шаром (эту игрушку фройлейн Гертруда вывезла из Германии) и с явным неудовольствием себя рассматривал. Шар отражал толстого, низенького человека, безмерно раздувшегося лицом и туловищем. Настенька поспешно бросила в коробку шитьё, вытащила коллекцию мушек и, ещё раз оглянув себя в раму, подвинулась ближе к окну. Она хотела было наклеить на середину лба вырезанную звёздочкой большую тафтяную мушку, что означало холодное равнодушие: «смотрю, да не нравишься» (язык мушек Настенька знала твёрдо; ей было известно, что и Штааль, как все молодые люди, хорошо его знает). Но она раздумала и надела маленькую мушку на верхнюю губу. Это значило кокетство и ни к чему не обязывало. Настеньке хотелось ещё проучить зазнавшегося мальчишку.
– Ах какие прекрасные, – сказала она, перегнувшись в окне и смеясь не совсем уверенно.
Штааль быстро оглянулся.
– Ну да, вот и вы, фрау директор, – произнёс он нахальным тоном, как будто и не сомневался в том, что она появится. Он заметил мушку на верхней губе и презрительно усмехнулся, точно нисколько не сомневался и в этом. Настенька смутилась: она не так понимала свою мушку. Но смущение её было приятное. От запаха сирени голова у неё кружилась всё сильнее.
– Очень сирень пахнет, – смущённо сказала она.
Он презрительно засмеялся.
– То-то, фрау директор, – сказал он.
Слова его были совершенно бессмысленны, он и сболтнул их наглым тоном больше от собственного смущения. Но Штааль ничего не мог выдумать лучше: и «то-то», и «фрау директор» перепугали Настеньку.
– Ишь какие вы стали…
– Значит, такие…
– Какие же? – пробормотала Настенька.
– Такие, – ещё более значительным тоном повторил Штааль. Но, решив, что диалог этот не может всё же продолжаться бесконечно долго, он кратко добавил: – Хорошо, я к вам сейчас приду.