Все стояли мрачные. На лицах читалось полное непонимание. Павел обвёл сановников испытывающим взглядом.
– А ещё я написал Папе Римскому просьбу воссоздать вновь орден иезуитов. Коль не найдётся применение ему в Европе, я переведу орден в Россию. Иезуиты известны своим стремлением к просветительству. Рыцарство! Надо возродить святое рыцарство и направить его против якобинства и масонства.
Павел тяжело выдохнул:
– Идите, господа. Занимайтесь своими обязанностями.
Сановники покинули зал. Остались я и Аракчеев.
– Прикажите начать снос летнего дворца Елизаветы Петровны, – приказал Павел.
– Будет исполнено, – ответил Аракчеев.
– Разрешите обратиться? – попросил я.
Павел удивлённо взглянул на меня:
– Обращайтесь, – разрешил он.
– Будучи возле летнего дворца, имел разговор с женщиной, переодетой в мужское платье. Назвалась она Андреем Фёдоровичем.
– И что? – не понял Павел, начиная приходить в раздражение.
– Это жена полковника Петрова. Ксения из блаженных, – пояснил Аракчеев.
– Ксения, – начал припоминать Павел. – Архаров что-то докладывал о некой блаженной…
– На Смоленском кладбище возводили храм, – сказал Аракчеев. – Эта Ксения тайком, ночью поднимала кирпичи на подмостья каменщикам. За ночь столько переносила – не каждому грузчику под силу. Никто не видел, как она кирпичи таскает. Сначала подумали, что это промысел божий. Но сторож её заметил как-то ночью и хотел прогнать. А она ему и говорит: – Не тронь меня. Не видишь, не сама я ношу, а ангелы мне помогают. Он ей: – Дура, надорвёшься. Ксения отвечает: – Тело надорвётся, а душа крепчает.
– Но к чему это все? – прервал его Павел. – Вспомнил я. Архаров ещё докладывал, что она пророчествами людей одаривает. Так с меня одного Авеля хватает. Что она вам сказала, Добров?
– Просила передать, чтобы вы замок не строили, а только храм в честь архангела Михаила.
– Ну, вот ещё! – гневно выкрикнул Павел. – Какая-то нищая бродяжка императору требования выставляет. Я – царь! Я возведён Богом на престол! Я стою выше патриарха! А тут какая-то юродивая…
Вдруг лицо его перекосило. Он рухнул на колени. Хватаясь за виски. Из носа полилась кровь.
– Лекаря! – гаркнул Аракчеев.
Мы бросились к императору и старались его удержать. Он бился в конвульсиях, хрипел и плевался кровавой пеной. Нас сменили лекари.
* * *
Аракчеев устало опустился в кресло. Вынул из ящика стола конверты и протянул их мне.
– Простите, Добров, но я вынужден перехватывать вашу корреспонденцию после вашей встречи с князем Яшвилем.
Я взял письма. Верхний конверт был из Риги от Софьи. Сердце часто забилось.
– Добров, письмо от своей возлюбленной вы сможете прочесть дома, – отрезвил меня Аракчеев.
Второй конверт оказался без обратного адреса. В нем оказалось приглашение на торжественный вечер в Аничков дворец. Что за торжество будет проходить – ничего не говорилось. Я показал билет Аракчееву.
– Приглашение в Кабинет его императорского величества? – Он даже присвистнул от удивления. – Вы растёте на глазах, Добров.
– Но тут не объяснено, на какой вечер, и кто меня пригласил.
– В этот день, под видом торжества, соберётся масонская ложа. Слышали о масонах, Добров?
– Слышал, – подтвердил я, вспомнив, что многие мои друзья с гордостью рассказывали мне, как они стали кандидатами. Мне они сочувствовали, объясняя, что я смогу приобщиться к масонству только после двадцати одного года. Именно этот возраст считался у них зрелым.
– Вам уже предлагали?
– Мне ещё только шестнадцать.
– Ага! Этого я не учёл. Хочу вам сказать: эти розенкрейцеры или иная дрянь орут на всех углах о всеобщей любви, братстве и прочей чуши. На самом деле все это – блажь.
Детские игры взрослых дуралеев.
– Тогда зачем все эти тайны?
– Под видом масонского братства в Россию лезет всякая сволочь. Простаков, возложивших на себя почётное звание вольного каменщика, используют, как им вздумается.