– Что-нибудь серьёзное?
– О доставке кваса.
Адъютант прыснул.
– Что здесь смешного? – обиделся я.
– Простите, Добров, но ваш квас сейчас не к месту. У императора генерал-губернатор со всем финансовым ведомством.
Из кабинета вылетел чиновник с озабоченным лицом, чуть ли не бегом поспешил к парадному выходу. Дверь за собой прикрыл не плотно, и я услышал голос императора. Павел говорил резко, отрывисто. Он явно был раздражён, но старался всеми силами сдерживать себя.
– Так сколько выпущено ассигнаций? На какую сумму?
Вы можете сказать хотя бы примерно?
– Примерно на сто восемьдесят миллионов рублей, – ответил робко один из чиновников финансового ведомства.
– А каков доход России за год? – продолжал допытываться Павел.
– Около семидесяти миллионов, – подсказал другой чиновник.
– Это значит, чтобы выкупить все ассигнации, казне понадобится два года, а то и больше? – подсчитал Павел.
– Прошу заметить, что и в этом случае вряд ли удастся ваш план, – сказал генерал-губернатор. – Казна тратит больше, чем получает дохода.
– Каков дефицит?
– При покойной императрице ежегодно от восьми до пятнадцати миллионов.
– У вас есть конкретные предложения, как уменьшить инфляцию? – напрямую спросил Павел.
– Чтобы уменьшить инфляцию, надо уменьшить долю бумажных денег, – ответил генерал-губернатор.
– Изъять все бумажные ассигнации из казённых ведомств и сжечь прилюдно на площади, – приказал император.
– Но, Ваше Величество, – взмолился генерал-губернатор. – Их надо чем-то заменить. Подходит срок выплаты жалования и годовых премиальных. Флот, армия, ведомства…. Как же быть?
Павел задумался. Слышно было, как он чеканит шаг по кабинету. Вдруг шаги замерли. И император решительно сказал:
– Изъять из дворцов все серебро, исключая ценные произведения искусства. Изъять все, вплоть до кофейных ложечек. Все пустить на монеты.
– Этого будет недостаточно, – после некоторого замешательства сказал генерал-губернатор.
– Потребуем взаймы у церкви, – решил Павел. – Надо действовать, господа, а не вздыхать. Будем вздыхать – так и останемся нищими в богатейшей стране. Надо наладить оборот рубля. Рубль должен стоить дорого. Как это сделать?
– У меня есть кое-какие соображения? – подал голос чиновник, отвечающий за монетный двор.
– Докладывайте, – потребовал Павел.
– Нынче наш серебряный рубль имеет лигатурный вес двадцать четыре грамма. А серебра чистого в нем всего восемнадцать грамм. Проба низкая, поэтому он и ценится соответственно – низко.
– Надо повысить пробу? – понял Павел.
– Абсолютно верно, Вше Величество, хотя бы до двадцати грамм. Да и монету сделать тяжелее.
Дежурный адъютант плотнее прикрыл дверь.
– Государственные тайны, – объяснил он. – Шли бы вы, Добров, отдыхать. Сегодня вас никто не потревожит. И о квасе вашем никто не вспомнит.
* * *
Вечером после службы я нашёл знакомый дом, где в первый вечер пребывания в Петербурге останавливался вместе с фон Паленым. Где впервые встретил Софью. Но когда я оказался возле двери, мной овладела ужасная робость. Я взглянул вверх на освещённые окна. Сверху доносились звуки фортепьяно. Кто-то неплохо играл. Шум голосов. В доме были гости. Мне показалось, что среди многоголосья я уловил её звонкий…. Нет, показалось. А как я предстану перед ней, перед гостями. Я же до сих пор не перешил мундир, что подарил мне Великий князь, Александр Павлович. Грудь теснит, узок в плечах. И офицерский шарфик казался выцветшим и старым. Ох, сапоги вдобавок где-то запачкал. Вот, где можно запачкать сапоги, когда кругом снег?
В отчаянии я уже собрался развернуться и уйти, как тут к дому подошел толстый разносчик в холщовом переднике поверх зипуна. В руке он держал большую корзину, накрытую салфеткой. Разносчик постучал в дверь и сиплым басом объявил:
– Булки, пирожные, шампанское для баронессы Элизабет, фон Ган.
Открыл слуга Тимофей, попросил разносчика пройти на кухню, заметил меня.
– А что ж вы стоите? Вас все давно ждут, – сказал слуга.
– Меня? – удивился я.
– Вас, вас! Только и разговору в доме о чудесном спасении баронессы. А уж как мадмуазель Софья истомилась в ожидании! С таким нетерпением. Вот, слышите? Это они играют, мадмуазель Софья.
Слуга снял с меня плащ, принял шляпу и проводил в гостиную.
– Поручик Добров! – громко объявил Тимофей.
В небольшом зале с зелёными обоями собралось человек десять. У окна стоял чёрный кабинетный рояль. У стенки за ломберным столом сидели пожилые дамы в платьях старинного фасона и в таких же старомодных чепчиках. Старички в строгих сюртуках, в париках Елизаветинской эпохи окружили рояль. Музыка прервалась. За роялем сидела Софья в чудесном муслиновом платье цвета морской волны, с открытыми плечами. Её тонкие руки были затянуты по локоть перчатками в тон с платьем. Темные волосы сбиты в высокую причёску, открывая высокую стройную шею. Я растерялся, попав в незнакомое общество, а увидев Софью, похожую на речную нимфу, совсем остолбенел.