– Дочь с собой забираю. Прокачу по Европе, покажу мир, – объяснил он.
– Позвольте вас спросить? – несмело начал я.
– Спрашивайте хоть о чем, – разрешил он.
– О Петре.
Его густые брови сердито сдвинулись
– О каком Петре? А-а! Зачем тебе это? Забыть о нем пора. Короновали, закопали и забыли.
– Нынешний император очень чтит своего отца.
– Он его не знал толком, поэтому и чтит. Видел несколько раз, да и то – мельком. С маленьким Павлом вечно Панин возился да Порошин. А Пётр… Петрушкой мы его звали, дурак был ещё тот, да простит меня Господь, – перекрестился Орлов. – Ему уже за тридцать стукнуло, а мозгов, что у двенадцатилетнего недоросля. Все в деревянных солдатиков играл, да на скрипке пиликал. Причуды у него все какие-то были. Пиво английское любил – такая гадость. Как вообще эту заразу пить можно: горькая, сивухой воняет хуже самогона. Сколько пьёшь – никакого веселья в голове, только потом до ветру пойдёшь и со струи никак не слезть.
– Но почему же его императрица Елизавета выбрала своим приемником?
– Так, некого больше было, – просто ответил граф. – Он происходил из Ольденбургской ветви Романовых. Внук Петра Великого, сын цесаревны Анны Петровны и герцога Гольштейн-Готторпского, Карла Фридриха. Он же по линии отца был внучатым племянником шведского короля Карла Двенадцатого, и сначала воспитывался, как наследник шведского престола. Петрушка – дурак, так и не осознал, какой страной ему предстояло управлять, какое могущество могло оказаться в его руках. Дурак он был. За двадцать лет прожитых в России, так и не научился говорить по-русски. Я тебе одну историю расскажу. Но это – между нами. – Орлов вновь неприлично хохотнул. – Когда у них с Екатериной была первая брачная ночь, он к ней зашёл в спальню. Девица приготовилась к бурной ночи. А этот дурачок предложил ей поиграть в куклы. Так до утра в куклы и играли.
– Но у императора Павла совсем другое отношение…
– Павел – его сын, и такой же придурковатый. Так же любит в солдатиков играть и обожает прусскую муштру.
– Но все же, вы мне не откроете тайну его смерти, – смело спросил я.
– А что это изменит? Ты не думай, я не боюсь расплаты за содеянное. Сполна получил позора, неся корону перед гробом этого немецкого дурачка. Но на мне нет его крови. Запомни! Не я его убил. Тогда мы изрядно выпили, сидели, в карты играли. Петруша заспорил со Шваничем, дескать мухлюет он, над картами, по лицу его ударил. Как смеешь ты, кричал, мухлевать. Император перед тобой. Дерьмо ты, – отвечает Шванич, – а не император. Знай своё место, лягушонок. Петрушка в драку полез. И к кому полез? Сам худющий, сморчок, а Шванич – здоровый черт. Он иной раз и меня на кулаках валил. Лапа у него, что у медведя, да дурень силы своей не ведает, вдобавок пьян был как сапожник. Хватанул он Петрушку за горло, да кадык сломал. Кода Шванича оторвали от Петрушки – тот уже синий весь. Доктора кликнули. Тот пытался его оживить, надрез на горле делал, да все – тщетно. Помер. Была проблема у России – и в миг не стало.
– Я готова!
По лестнице весело сбежала хорошенькая одиннадцатилетняя девчушка. Рыженькая, веснушчатая. Из-за широкой кости она казалась старше своих лет.
– Мадмуазель Анна, моя дочь. А это Семён Добров, шляхтич, – представил их.
Анна сделала реверанс и протянула ручку для поцелуя.
– Софья фон Пален мне говорила о вас, – сказала Анна, но тут же смутилась. С виноватой улыбкой взглянула на отца.
Я верхом сопровождал карету к дому баронессы фон Ган. Старушка плакала. Софья утешала её. Слуги выносили из дома дорожные кофры и устраивали на задке кареты Орлова. Пока старый граф уверял, что доставит девушку в Ригу в полном здравии, я спешился и подошел к Софье.
– Мне и радостно, и одновременно грустно, – сказала она. – Радостно от того, что скоро увижу родную Ригу, отца, маму, братьев…. А грустно, что покидаю Петербург.
– А мне только грустно, – сказал я.
Не переживайте, мы скоро вновь увидимся, – утешала она меня, и себя заодно. – Вы же смогли бы взять отпуск на Рождество и приехать к нам. Отец очень хорошо к вам относится.
– Ничего обещать не смогу, – пожал я плечами. – Служба.
Она вынула руку из муфточки, быстрым движением поправила мне воротник сюртука, коснулась ладонью щеки. Обожгла. Ошпарила. Грудь сдавило.
– Софья, где же вы? – позвала её из кареты Анна Орлова.
– Прощайте! – бросила она мне.
Я проводил карету до заставы. Долго смотрел вслед, пока повозка, уносившая часть моего сердца, не скрылась за поворотом дороги.
– Чудные эти господа. На санях надо, а они все в каретах, – услышал я.
Монах в чёрном клобуке, в чёрном поношенном суконном армяке, подпоясанном верёвкой, стоял недалеко от караульной будки. На груди висела икона, в руке большая медная кружка для сбора подаяния. Он совал эту кружку проезжающим каретам и саням. Ему кидали мелочь. Монетки весело звякали.