– Из какого монастыря? – спросил я.
– Из Лавры. Послушание исполняю, – ответил он, щеря зубастый рот сквозь густую бороду.
Карман сюртука по-прежнему тяготил кошель Орлова. Я вынул кошель и кинул монаху. Он неловко поймал, чуть не уронил. Перестал улыбаться.
– Чего это, благородие?
– Пожертвование.
– Ничего не перепутал, благородие? – он ослабил шнурок кошелька, заглянул. – Мать-заступница! – испугано перекрестился. – Не перепутал? Здесь же серебро.
– Не перепутал.
Я повернул коня к городу.
– Спаси и сохрани! За кого молиться, благородие?
– Молись за Россию, за императора, – ответил я и поскакал к Неве.
* * *
Павел был один в тёмном кабинете. Канделябр с тремя свечами еле разгонял мрак. Павел стоял у окна и глядел в сторону Петропавловского собора. В воздухе, за стеклом мягко кружили огромные снежинки. Вечерело.
– Ну, проводили? – спросил император, не оборачиваясь.
– Так точно, – ответил я.
– Он рассказывал вам о последней минуте жизни моего отца?
– Да.
Павел резко повернулся на каблуках. Паркет противно скрипнул. Глаза холодно сверкнули в темноте – Вы ему поверили?
– Поверил.
– Впрочем, что ему скрывать? Прошло более тридцати лет. Так что он вам поведал?
Я вкратце пересказал нашу беседу с Орловым. Павел внимательно слушал.
– И тут он выкрутился, – с досадой сказал император. – На Шванича все свалил. Так тот, уже как четыре года помер. Вину на покойника переложил. Вот же подлец!
Павел замер, о чем-то задумался. Потом тихо спросил:
– Добров, вы же любили своего отца?
– Так точно! Я люблю его и сейчас. Горжусь им.
– Правильно. Отцов надо любить. Отечество от слова – отец. Каждый сын должен любить отца. Хорошо, когда отец – герой. Но очень тяжело гордиться отцом, если все его считали дурачком. Меня, наверное, тоже после смерти будут считать дурачком. Но вот, что интересно: после смерти отца мне в наследство досталась библиотека, более тысячи томов. И какую книгу не открой, всюду на полях карандашом его пометки. Разве мог безмозглый дурачок прочитать столько книг, да не просто прочитать, а работать с ними? Говорили, что он был капризным. Капризным? В отрочестве к нему были приставлены два болвана-воспитателя: Брюммер и Берхгольц. Эти два изверга наказывали его за всякую мелочь. Ставили на горох и держали до того долго, что у ребёнка порой распухали колени, и он еле ходил после сей экзекуции. – Павел стал нервно шагать по кабинету, чётко ставя ногу, оттягивая носок – словно на плацу. – Его судьба схожа с моей, – с жаром говорил он. – Посудите сами: мать умерла вскоре после его рождения. Моя мать прожила долго, но относилась ко мне, как к чужому ребёнку. Отец Петра умер, когда ему едва исполнилось одиннадцать. Разве мог епископ Адольф Эйтенский заменить ему родителей? – Он остановился против меня и заглянул прямо в глаза. – Да, он был великим учёным. Неспроста же впоследствии епископ Адольф Эйтенский стал королём Швеции. Вот так-то! – Павел вновь принялся шагать по кабинету. Дойдя до стены, делал разворот, в точности по строевому уставу, и вновь шагал. – С учителем, как и мне, отцу повезло. У меня был Панин, у него был пастор Хосман. Слышали о таком? Нет? Вам ещё попадутся его великие труды по теологии и математике. Впоследствии пастор Хосман преподавал в Кильском университете. Мог ли такой великий учёный преподавать дурачку? Пожалуй, мне повезло больше в том, что моя родина сильна и неприступна. Россия имеет огромную армию, имеет флот. Румянцев, Суворов, Ушаков – великие полководцы, от одного имени которых враг бежит без оглядки. А кто окружал юного Карла Петер Ульриха? Дания наглым образом отнимала одну провинцию за другой. Мой отец вынужден к двенадцати годам иметь чин лейтенанта, состоять в гильдии стрелков, изучать фортификацию. Мне в детстве присвоили чин генерал-адмирала российского флота. Шутовство! Я не знал и сотой доли военной науки, которую знал мой отец в те же годы. Именно поэтому его считали помешанным на всем военном, на прусской муштре, на дисциплине… А у него просто детство было такое.
Павел гневно задышал, сбился с шага. Остановился, оперся на письменный стол.
– Ходили байки, якобы императрица Елизавета ужаснулась невежеству наследника, впервые увидев его: не мыт, не чёсан, вшив.… что там ещё? На самом же деле она ужаснулась его худобе и болезненному виду. Пётр Ульрих никогда не ел досыта. У него не было никогда меховой одежды. Зимой он мылся чуть тёплой водой, так, как экономили на дровах. Ещё в одной глупой легенде говорится о том, что Пётр так и не научился говорить по-русски, а писал вообще – отвратительно. Очень странные утверждения, тем более, если учесть, что за обучение наследника взялся сам академик Яков Штелин. Я внимательно прочитал все записи академика того периода. Он нигде не упоминает, что ученик его был слабоумен или ленив. Да, от немецкого акцента отцу избавиться не удалось. А разве Герхард Фридрих Миллер, тот, который столько написал об истории России, говорил на чистом русском? Его речь порой даже коллеги по академии не понимали.