– Не юли! – строго сказал Суворов. – Я же обещаю: получу жалование, и сразу пришлю деньги.
– Да, это, конечно…. Наскребу, – почесал затылок мужик. – Александр Васильевич, – вдруг воскликнул он. – А одолжите мне этот рубчик. В залог, как бы.
– Да ты сдурел! – возмутился Суворов. – И не проси! Этот рубчик мне жизнь сколько раз спасал. Он – мой талисман.
– Талисман? Это как?
– Волшебный.
– Так вот и я говорю: поедем в Новгород лес продавать, так мне с ним удача будет…
– Не дам! – категорически отказал Суворов. – А коль со мной что приключится?
– И то верно, – согласился мужик. – Так хоть подержать можно.
– Подержать, можно. – Суворов вынул из сундучка монету и дал мужику.
– Ох, ты ж! тяжёлый. Неужто, волшебный и вправду?
– Все, отдай. С рубликом этим я всю Польшу с боями прошёл, в ногайских степях погибал, с турками в смертельных схватках рубился. Другого бы уже давно схоронили. А я, видишь, жив. Ноги, руки на месте. – Суворов отобрал у мужика монету. – Неси деньги.
Мужик встал, поклонился в пояс и вышел.
* * *
К вечеру мы ехали в крытых санях, кутаясь в медвежьи шкуры. Конюх Ванька запряг казённую лошадь, на которой я приехал, и та еле тянула сани по плохо укатанному пути. Суворов размышлял о чем-то тяжёлом, поглядывая в заиндевевшее окошко на заснеженные поля и голые чёрные леса.
Чтобы поддержать разговор, я решил спросить о загадочной монете, которую Суворов хранил, как талисман. Он встрепенулся, посмотрел на меня озорно.
– Моя первая награда, – сказал он. – Я ещё в звании капрала был. В Петергофе случай произошёл. Как-то стоял в карауле у Монплезира, а тут мимо матушка Елизавета шла со свитой, да с какими-то прусскими послами. Генералы наши с ней, а среди них и батюшка мой. Елизавета Петровна, дама видная была, с пышными формами, любила наряды яркие. Шла, как будто плыла. А прусские посланники в своих тараканьих мундирах за ней, как деревянные болванчики вышагивали. Ко мне подходят. А я накануне отрабатывал приём строевой: взятие ружья на караул. Не простой приём. Фузея тяжёлая. Вскинуть от ноги надо лихо, да задержать на секунду, а потом к плечу резко. Да чтобы локоть пряменько был, да телом не болтать. В общем, отработал на совесть. Как я отсалютовал, так пруссаки глаза вытаращили. Дивятся: вот это движения, вот это техника! «Да, – говорит Елизавета. – Такие у нас солдаты. А вы думали хуже ваших? Глядите, – показывает на меня веером. – И перья на шляпе новые, мундир отглажен, пуговички блестят, на лосинах не складочки. А сапоги начищены, глядеться можно, как в зеркало». «Я, я – кивают пруссаки». Матушка ко мне подходит и спрашивает у отца моего: «Василий Иванович, не ваш ли это сын? Уж больно похож». «Так точно», – отвечает батюшка. «С такой выправкой и до сих пор в капралах? Вон, гляди, как гостям нашим нос утёр». Достаёт из сумочки серебряный рубль и протягивает мне: «Возьми, солдат, заслужил». Я оробел от столь высокого внимания, да как гаркну: «Караульному запрещено брать у кого-либо и разговаривать с кем-либо, кроме начальника караула». Батюшка мой побледнел и, казалось, вот-вот лишится чувств. «Я же не кто-либо, а твоя императрица, – сама растерялась Елизавета Петровна». «Запрещено!» – твержу. Ну, не знаю, что бы мне было за такие выкрутасы, да только прусские офицеры забормотали одобрительно, что, мол, с такими дисциплинированными солдатами можно хоть весь мир покорить. Елизавете понравились их отзывы. Щеки её порозовели. Она бросила рубль в клумбу рядом со мной и сказала: «Молодец, солдат, сменишься, так возьми», – и поплыла дальше. Батюшка мой с отвисшей челюстью быстро последовал за императрицей. Прусаки с одобрением поглядели на меня, проходя мимо. Вот так, я с этим рублём всю жизнь и таскаюсь. Как бы первая моя награда, да, пожалуй, она важнее всех орденов. Почему – сам не знаю. А ведь хранила мена в боях. Вон, хотя бы после взятия Измаила сколько народу недосчитались. У меня – ни царапинки. Я кличу офицеров, а мне отвечают: этот погиб, этот пропал без вести, того ранили тяжело… Дорого обошёлся нам Измаил.
* * *
К Петербургу подъехали ранним утром. У заставы нас встречали офицеры гвардии. Суворов вылез из саней. Грянуло дружное «Ура!» Его тут же подхватили на руки и понесли.
– Друзья мои, не растрясите старика, – молил он.
Подкатила высокая карета. Из кареты вышел граф Ростопчин. Сообщил, что прибыл встретить фельдмаршала по поручению императора. Суворов подошел к карете, внимательно осмотрел её.
– Ваша? – спросил он у Ростопчина.
– Моя, – сказал генерал.
– Я не поеду в этой карете.
– Чем же она вас не устраивает?