Кутайсов плотно сжал губы, побледнел, но не посмел ответить дерзостью на оскорбительный намёк.
Император встретил фельдмаршала сдержано и холодно.
– Я рассчитывал на вас, Александр Васильевич, – сказал он. – Думал, что вы мне поможете создать армию нового образца.
– Чем же старая плоха, Ваше императорское Величество? – удивился Суворов.
– Не в форме дело: не в сюртуках, не в буклях, – пытался объяснить ему Павел. – Дисциплина, выучка, организованность. С запада, из Франции ползёт зараза якобинская. И скоро нам придётся с ней столкнуться. Нам нужно будет выстоять. Мы должны быть сильнее.
– Возможно у меня устаревшие взгляды, но одной муштрой этого не добиться. Извините, но я не понимаю, чем армия Фридриха Прусского сильнее нашей. Мы всегда били его, и по Берлину прошлись победителями, и все крепости его покоряли.
– В чем, по вашему мнению, отличие прусского солдата от русского? – спросил император.
– Трудно судить о том. Думаю, прусский солдат беспрекословно идёт в атаку, подчиняясь страху, выработанному муштрой. А русский солдат всегда воюет за царя, за отечество, за православную веру.
– Но неужели нельзя соединить первое и второе?
– Простите меня, Павел Петрович. Я уже стар. Ни сил, ни ума не осталось. Дозвольте оставить службу, да вообще – жизнь мирскую. Хочу доживать последние дни послушником в монастыре. Надо предстать перед Богом с чистой совестью, замолить грехи…
– Но, Александр Васильевич, как же без вас Россия? – растерялся Павел.
– А что, без меня генералов мало? Заграница смеяться будет: назначили командующим мумию ходячую. Из него песок сыплется, а он армией командует. В монастырь бы мне – самый раз.
– Идите! – отрывисто приказал царь, отвернулся, даже не ответив на поклон Суворова.
Я проводил фельдмаршала до кареты.
– Вот такие дела, Семён, – сказал он с тяжёлым вздохом.
Фельдмаршал показался мне совсем маленьким высохшим старичком. И все же я спросил:
Ответьте, разве Павел Петрович делает что-то неправильно? Разве хочет гибели России?
– Ну, что ты. Я так вовсе не думаю. Да и кто ж её погубит, такую огромную и могучую? Только если сами мы сдуру. Но, понимаешь, не лежит у меня душа к реформам нашего императора. Понимаю, что делает он это, поддаваясь самым благороднейшим порывам души. Но ангел-хранитель шепчет мне на ухо, чтобы я не ввязывался в дела императора. А может, я уже в том возрасте, когда старики становятся желчными, упрямыми и тупыми.
– Вовсе нет, – запротестовал я.
– С Богом, Семён, – пожал он мне крепко руку. – Авось, свидимся ещё. Счастья тебе. Коль обидел в чем – прости старика, да не поминай лихом.
* * *
Аракчеев вызвал меня к себе чуть свет:
– Добров, езжай на Фонтанку к дворцу Елизаветы Петровны. Ерунда там какая-то ночью приключилась. Часовой, якобы самого архангела Михаила видел и даже с ним разговаривал.
– Спятил? – решил я.
– Не знаю, пьян он был или спятил, да только сержант ему поверил, и караульный офицер рапорт прислал, что сей солдат в полном здравии. – Аракчеев показал бумагу, исписанную кривым почерком. – Ещё чудес нам не хватало. Разузнай все, да пригрози, чтобы слухи глупые не распускали. Говорят, там уже у ограды дворца толпа юродивых, да богомольцев собралась. А лучше всего, пришли-ка сюда этого караульного с офицером.
Двухэтажный дворец Елизаветы Петровны окружал канал. У единственного моста собралась толпа богомолок в черных рясах и юродивых в лохмотьях. Нестройными голосами он возносили хором молитву:
«О Господень Михаиле Архангеле, шестикрылый первый Княже и Воевода Небесных сил, Херувим и Серафим».
Толпа огромная – к мосту не подобраться. Не буду же я юродивый плетью разгонять, да ещё когда они молитву возносят. Я заметил отставного офицера позади молящихся. Решил обратиться к нему, может он мне поможет. Офицер был в одном красном сюртуке, без плаща. Шляпы на нем тоже не было. Густые поседевшие волосы собраны в узел на макушке.
– Прошу прощения, – обратился я к нему. – Вы не могли бы мне помочь?
Он обернулся. Да это же женщина. На вид – старуха, за шестьдесят. Но лицо какое-то светлое. Глаза ясные.
– Простите, – сконфузился я.
Она приветливо улыбнулась.
– Меня Андреем Фёдоровичем звать, – сказала старушка.
– А ты от царя? Слезай с коня, я провожу тебя.
Только теперь я заметил, что мундир на ней был заношенный. Сукно выцвело, галуны пообтёрлись. Да и сам сюртук был ей непомерно велик. Но я послушно слез с коня. Передал поводья мальчишке. Дал ему полкопейки.
Обещал дать ещё копейку, когда вернусь.
А старушка взяла меня за руку своей сухенькими горячими пальцами и повела к мосту: