— Почему вы молчите? — встревоженно спросила Белла и убитым голосом добавила: — Я вам не нравлюсь?
— Нравитесь, вы милая, чудесная девушка, — сказал Павлик, в эту минуту он куда больше нравился самому себе. — Но я не признаю поступков, которые совершаются только потому, что сейчас война. А мы с вами даже не на войне. Просто рядом нет мамы, московской квартиры, привычного и сдерживающего обихода…
— А почему вы не объясняете этого другим? — обиженно проговорила Белла.
— Чем же, например?
— Любовью! — это прозвучало важно, чуть неуверенно и очень по-детски.
Павлик усмехнулся:
— Не слишком ли быстро? К тому же я женат и люблю свою жену.
Белла пристально посмотрела на него в темноте:
— Если вы действительно так любите жену, от души желаю, чтобы она разделяла ваши взгляды на войну и человеческие обязанности!
Это прозвучало уже совсем не по-детски, удар был нанесен сильной женской рукой и с чисто женской интуитивной меткостью.
— Я желаю ей того же, — произнес Павлик тихо и серьезно.
Белла протянула ему на прощание руку:
— Спасибо за правду!
— Спокойной ночи! — мягко сказал Павлик.
Он уже порядком отошел от дома Беллы, когда вслед ему, из-за штакетника, через всю ночь пронеслось звонко, отчаянно и нежно:
— Я все-таки вас очень люблю!..
12
В городской комендатуре Павлику сообщили адрес наборщицы районной газеты Анны Самохиной. Московская улица находилась где-то на краю города, и Павлик долго блуждал среди обгорелых, разрушенных домишек, но отыскать ее никак не мог. Вконец отчаявшись, он постучался в первый попавшийся дом, в котором угадывались некоторые признаки жизни. Ему открыла заспанная девчонка в валенках на босу ногу, с голыми, красными коленками.
— Московская?.. — девчонка зевнула, поглядела куда-то мимо Павлика. — Что за церквой?.. Да она сгоревши…
Но улица сгорела не вся, в конце ее уцелел довольно большой дом под железной крышей. Около дома толпились раненые, кто на самодельных костылях, кто с палочкой, у кого рука в лубках, у кого подвешена на грязном бинте. Над маленькой, криво прибитой фанеркой — «Питательный пункт» — возносился огромный щит с изображением седовласой, неистово-прекрасной женщины, простершей вперед руку и посылающей сынов своих на смертный бой.
Павлика удивило, что питательный пункт для раненых загнали на самый край города: нелегко же им, хромым и увечным, добираться сюда! Он прошел в полутемные сени, густо пахнущие гороховым супом. Обширное, сумрачное помещение было битком набито бойцами, ожидающими своей очереди на получение тарелки супа и хлебного пайка. Вид у людей был размундиренный: шинели не подпоясаны, у иных просто внакидку. В темноте Павлик на кого-то наступил, человек нехорошо закричал. Неприютно было на питательном пункте, зато полстены занимал плакат, на котором, не то смеясь, не то крича во все горло, боец подрывал гранатой огромный немецкий танк, подпись гласила: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет!». Этим как бы утверждалось, что толпившиеся здесь раненые бойцы были трусами, поскольку их не побоялась немецкая пуля и достал вражеский штык. Вот она хохлаковщина! Вместо того чтобы поудобнее расположить и оборудовать питательный пункт для раненых, какие-то хохлаковы притащили сюда этот плакат!..
Павлик вышел на улицу. В крайнем окошечке дома теплился свет керосиновой лампы, за столом ужинала семья, верно, то были хозяева дома, потесненные питательным пунктом. Отыскав дверь, Павлик шагнул через порог. Старик с бледной лысиной в окружении желтовато-серых, похожих на паклю, волос и две пожилые женщины хлебали из общей миски гороховый суп.
— Дом семь?.. — повторила за Павликом одна из женщин. — Это наискось от нас, он еще осенью сгорел. Самохины там, и верно, проживали. Самого-то в армию взяли, а Нюрка куда-то перебралась.
— Может, к Тарасихе, они вроде сродни? — отозвался дед.
— Тоже родня — седьмая вода на киселе! — возмутилась другая женщина. — Старый человек, а чего городишь! Вы его не слушайте, — обратилась она к Павлику. — Тарасихин свекор ейному свекору…
— А где живет эта Тарасиха? — мягко перебил Павлик. Он понял, что словоохотливость женщин идет от пустоты нарушенного, сбитого, оголенного войной бытия, когда цепляются за каждую возможность отвести, отогреть душу.