— А на Луговой, где ей еще жить-то?
— Номер дома не скажете?
— Кто его знает! Считайте от угла третий иль четвертый, а вернее всего, так шестой. Прямо сказать, за магазином…
— Сгорел магазин-то… — вставил дед.
— Нешто без тебя не знаю? — огрызнулась женщина. — Вот, где магазин был, так через дом, нет, через два дома, как раз Тарасихина усадьба. Только никакая она не родня Самохиной…
Павлик уже не слушал.
Луговая улица была ему знакома, рядом находился склад АХО. Улица тянулась от железнодорожной линии до голубого окна околицы, вся в плешинах и пустырях от пожарищ, и отыскать нужный дом оказалось делом мудреным.
Павлик растерянно огляделся: куда идти? Неподалеку от него, у обвалившегося плетня, старая дочь прощалась с дряхлой матерью. Их родство угадывалось сразу по их лицам, различавшимся лишь глубиной морщин. У дочери из-под платка выбивались светлые с сединой волосы, за плечами котомка, в руке посох. Мать с тоскливо-вопросительным выражением, свойственным глухим, неотрывно глядит на дочь, а та говорит громким, дрожащим голосом:
— Прощай, мать, может, убьют тебя…
Не понять: то ли это предположение, то ли надежда?
Мать не слышит, дочь приближает губы к большому, голому уху старухи:
— Бомбов, бомбов, говорю, много бросают!..
Мать не слышит, и дочь, махнув рукой, уходит. Куда и зачем она идет? Побираться? Или есть где-то близкие люди? Павлик нагоняет женщину: не известно ли ей, где тут был магазин? Женщина полна своим, она долго не понимает Павлика. Наконец слабым мановением руки указывает куда-то в конец улицы.
— Далеко собрались? — спрашивает Павлик.
— А кто его знает! — равнодушно отвечает женщина.
— Зачем же вы идете?
— Как зачем? Не помирать же на месте…
Павлик отыскал сначала погорелье бывшего магазина, а затем и дом Тарасихи. Открыв дверь, он услышал звонкий стук костяшек домино: четверо бойцов с ожесточением забивали «козла». Из-за ситцевой занавески, отделявшей закуток меж печью и стеной, слышался захлебистый плач и негромкий причет женского и детского голосов:
— Ох, доченька, сиротинушка моя горькая!..
— Ох, мамонька ты моя милая!..
— Мужа у ней убили, — пояснил один из бойцов. — Вчерашний день извещение пришло…
Павлик хотел было покинуть дом, но боец остановил его:
— У вас дело до ней?
— Да… но только…
— Так мы ее сейчас вызовем, — спокойно сказал боец и негромко крикнул: — Петровна, тут тебя спрашивают!..
Ситцевая занавеска колыхнулась, и, оправляя юбку, из закутка вышла маленькая, еще молодая женщина с заплаканными глазами.
— Самохина? — переспросила женщина и ладошкой утерла нос. — Верно, квартировала она у меня. Только месяца, почитай, три как съехала. Вам бы к сестре ее сходить, Настька-то должна знать.
— А где сестра живет?
— На Почтовой. Только не у самой почты, а правее, возле баньки.
Павлик поблагодарил и вышел. Вослед ему несся стук костяшек и влажный всхлип двух голосов, женского и детского…
Анны Самохиной в доме Настасьи тоже не оказалось, но Павлик с первых слов хозяйки почувствовал: горячо!
— А вам зачем Анька занадобилась? — подозрительно спросила Настя. Она стирала белье в корыте и сейчас, разговаривая с Павликом, вытирала фартуком большие, мертво-белые, размокшие в мыльной воде руки. Юбка сползла с ее костлявых бедер, под вылинявшей кофточкой едва ощущалась тощая, плоская грудь, но смуглое лицо женщины с глубокими западинами глазниц и худыми висками было все же красиво, какой-то южной, нерусской красотой. Возле корыта крутилось несколько ребятишек, но стирала женщина не на своих детей, а на военную братию: на веревке висели голубые трикотажные рубашки и кальсоны, байковые и бумажные портянки.
Павлик объяснил, что хочет предложить Анне работу.
— Она тут недалеко живет, а только без пользы это вам, товарищ лейтенант!
— Почему так?
— Да потому… Анна с большим начальством вращается, к ней не подступишься.
— Вон что! Ну, я все-таки попробую…
Женщина колебалась, ей вроде не хотелось называть адрес сестры, но что-то толкало ее под руку:
— Колпинская, сразу за почтой.
— Номер дома?
— Какие сейчас номера! Беленький такой домик под синей крышей, и крылечко новенькое. На задах почты, вы его сразу приметите.
И верно, Павлик легко узнал со слов Насти небольшой, опрятный домик под свежекрашеной, очищенной от снега синей крышей, с новеньким, пахнущим смолой крылечком. На окнах висели кружевные занавески, стояли горшки с геранью и кактусами, казалось, война нарочно пощадила этот уютный, чистенький домик, чтобы сильней тосковали люди по порушенной мирной жизни.