– Вас послушать, молодой человек, так никто, кроме вас, ничего не понимает. Один вы истину видите, а остальные во мраке тотального заблуждения пребывают, причем безо всякой надежды на спасение из тьмы кромешной!
– Меня послушать, Игорь Сергеевич, – Павлик протестующе замотал головой, – так это почти никто из людей думать в принципе не умеет и даже не желает. И я вам более того скажу: это, по большому счету, нормальная ситуация. Когда люди думать над чем-то начинают, размышлять, так уже не люди получаются в итоге, а человеки! А люди-то, они все на веру принимают, как котята слепые. И лучшее тому доказательство – пример с отцом Фармазоном. Он же по роду деятельности хоть что-то знать и понимать должен, чтобы в массы свет истины нести. А какую он истину может принести, если сам, как котенок слепой? Он же, пока косяк Васин не покурил, даже размышлять связно не мог!
– А что, с косяком дело лучше пошло? – собеседник добродушно рассмеялся. – Прозрел?
– Это вряд ли, – усмехнулся молодой человек и почесал нос. – Не то чтобы прозрел, но задумался хоть на время. Когда мы его троллить-то начали с вопросом кто жил, собственно, и как, он и задумался малеха. Не, говорит, если так-то разбираться, конечно, душа батюшкина жила, а тело – батюшка то есть – оно вроде бы и не жило себе, выходит, вовсе! Но у самого в глазах – сомнения плещутся. А я его давай про душу пытать: что это такое, спрашиваю, и как живет эта ваша загадочная субстанция? Как опыт бытия получает? Посредством чего? Механизм, говорю, меня отец Иммануил, интересует! Но тут, я вам уже говорил раньше, – конфуз полный. Мычит отец Фармазон, блеет чего-то на все мои вопросы. Мы с Василием из него, как клещами, определение тянем, но максимум, чего добиться смогли, так это откровения трансцендентного, что душа – это «пес его знает, что такое, но вечное и бессмертное»! И смех, и грех, – отмахнулся Павлик, – да тут – ладно, простительно. Душе, как христиане выражаются, действительно, определения-то толком и не дашь. Не на что там ярлык повесить или бирку. Вот и у нас так же вышло. А потом давай мы его с душой дальше пытать: а что, спрашиваю, у каждого своя душа, выходит? У вас, говорю, отец святой, душа от моей как-то отличается? Конечно, говорит! Моя душа – это моя душа! А твоя, мол, отрок, – это твоя! Ну я его и спроси, – Павлик аж прыснул. – Если душа – это пес его знает, что такое, но вечное, то что же у нас в итоге-то получается? Ваша душа, святой отец, – это, выходит, «пес его знает, что такое, но вечное и ваше», а моя душа, стало быть, – это «пес его знает, что такое, но вечное и мое»? Так, что ли, говорю, отец святой, по-вашему, получается? Как одно «пес его знает, что такое, но вечное» от другого «пес его знает, что это такое, но тоже вечного» отличаться может? И в чем, интересно, эти самые, которые и «пес его знает, что такое», и «вечные», различия имеют? Меня, – он хмыкнул, – очень интересовало в тот момент, как он из этой истории выкручиваться будет. С тем, что душа – это «пес его знает, что это такое», я, в теории вопроса, согласен: вечной субстанции, ежу понятно, определения словесного не дашь. Но вот каким образом одно «пес его знает, что это такое» от другого точно такого же отличить – вот это, право слово, выше моего разумения!
– И как выкрутился отец святой?
– Фарисей ты, говорит, отрок! – Павлик расхохотался. – Впрочем, он уже говорить с трудом мог в тот момент. После Васиной травы некоторые вообще молчат по нескольку часов, так что отец Фармазон еще приличным бойцом себя показал. Но пылу в нем уже поубавилось. Сидит, на куст жасмина смотрит, а глаза – добрые-добрые! И забавлять его, видно, все окружающее начало. То бутылку коньяка в руки взял, начал мир через нее разглядывать, то ложечку чайную в пальцах крутит да хихикает. Втыкает, короче, понемногу в благость мира окружающего святой отец и лепостью необусловленной наслаждается. Я смотрю: такое дело – сходил, калейдоскоп ему принес…