– А зачем это нужно-то? Вам что, этого мира мало?
– А я и не говорю, что нужно, – Павлик пожал плечами и задумчиво посмотрел на улыбающегося собеседника. – Тут, Игорь Сергеевич, кому что, как говорится. Кто-то еще и в этот мир не наигрался, и ему такие экспириенсы абсолютно до лампочки, понятно. А кто-то тут уже уставать начал, пусть и сам пока ничего понять толком не может. Оно же, знаете, как начинается-то? Незаметно. Вначале – тоска какая-то внутренняя. Потом – больше. Я по себе, конечно, сужу, и как оно все у других проходит, только им и известно. Но у меня так именно было. Это я потом, естественно, понимать только стал, но экспириенс тот сразу все точки над «i» расставил. Да и сны те, когда вдруг мирок привычный рушиться начал… А тут – бах! – и прямо в омут с головой! На этом фоне, можете поверить, вот это вот великолепие, – он с улыбкой неопределенно покрутил рукой в воздухе, – меркнет сразу. По крайней мере, со мной все так и случилось. Может, в натуре неугомонной дело, может, еще в чем-то, но факт фактом остается: как открылись передо мной миры те – наш привычный и померк. Я же будто в тюрьме жил, выходит. Вокруг вселенные целые скрыты, а я, как котенок слепой, в одной из них заперт. А если разбираться начать, то вообще непонятно: кто заперт, зачем, почему. Сплошные вопросы, короче. Вот и начинает народ потихоньку с точкой сборки этой экспериментировать, чтобы горизонты бытия своего расширить. Методы все известны давно, как выяснилось. Кто-то в медитацию с головой ударяется, кто-то – еще в какие практики. Дыхание вон то же самое холотропное взять. А некоторые самым коротким и прямым путем идут. Медитация – это вообще на годы, и не факт, что результат какой-то будет, между прочим. Дыхание попроще, конечно, и побыстрее, но и тут свои нюансы есть. А субстанции разнообразные вас сразу в эти самые искомые пространства определят. И вас, заметьте, не спросят, хотите вы, нет ли. Отец Фармазон же с этим точно и столкнулся. Жил себе в однозначной вселенной до поры до времени, а потом взяли и, не спросясь, в мрачные бездны, как щенка, за шкирку погрузили. Никто ж не знал, что в нем натура такая неугомонная и романтическая обнаружится. Он в опусе том своем со всей космической прямотой и пишет: «Отбросим страх, братья и сестры, и все как один стройными рядами шагнем за черту!» А чтобы никто не сомневался в программе его, он тут же опытом своим аявасочным и делится. И подробно, кстати, делится. Красоты расписывает, что открылись перед ним, и перспективы всякие рисует. Ну а реакцию представить себе вообще ни разу не сложно, – Павлик с улыбкой пожал плечами и тоже закурил.
– Да-а-а, воистину неугомонным товарищем отец Иммануил оказался, – типичный московский аллигатор аккуратно затушил сигарету и коротко хохотнул. – Кто бы мог подумать!
– Никто, – его спутник хмуро поежился и задумчиво уставился куда-то за горизонт, словно призывая горние выси в свидетели своего категоричного утверждения. – Никто такого подумать не мог, тут вы правы, – он затушил бычок в монументальной урне и кивнул в сторону внедорожника. – По коням?
– По коням! – согласился Игорь Сергеевич и направился к пассажирскому сиденью. Пристегнувшись, он несколько секунд возился с креслом, подыскивая удобное наклонное положение. Удовлетворившись наконец результатом своих манипуляций, он откинулся в нем с легким вздохом и принялся блаженно щуриться на дорогу. – Хорошо!
– Неплохо, – подтвердил Павлик и мельком посмотрел на часы на приборной панели. – И идем нормально, без задержек. Бог даст, часиков через пять в Соколе будем.
– А отец Иммануил-то в итоге успокоение себе нашел?
– Если бы… Но тут, я думаю, диагноз его виноват…
– И что у него за диагноз?
– Вытесненный в подсознание страх смерти, Игорь Сергеевич. Это если инструктору верить, который с ним сессии холотропные проводил. Так и заявил: вы, дескать, святой отец, раздвоение парадигмы в своем духовном багаже имеете. С одной стороны, вам как служителю культа про вечную жизнь прихожанам говорить положено, а с другой – вы и сами от страха смерти страдаете. Но из-за ваших официальных воззрений у вас, мол, вытеснение в подсознание и произошло. В самые вроде бы как сумрачные области он этот страх в себе загнал. Загнать-то загнал, да ведь тот все равно внутри остался! Вот и действует оттуда потихоньку, психику разрушая неустойчивую. Отец Фармазон вначале на дыбы встал, по словам Василия, а потом сник. Сник и признался. Да, говорит, есть такое дело – боюсь! Вот они теперь с этим страхом и работают, – Павлик фыркнул и раздосадовано помотал головой. – Тяжело наследие царского режима, фигурально выражаясь.