Игорь Сергеевич некоторое время молчал, сидя с полуприкрытыми глазами и бессильно откинувшись на спинку кресла, а потом с кривой усмешкой повел плечами и, обреченно разведя руками, продемонстрировал собственную то ли полную беспомощность, то ли готовность к безоговорочной сдаче перед аргументами собеседника:
– Вы, насколько я вижу, молодой человек, и правда, не понимаете…
– Я?! А что я понимать должен?
– Рассуждения ваши, Павел, извините, ницшеанством отдают, не находите? Вы меня всю дорогу призываете не обижаться, но я вам сейчас своеобразное алаверды сделаю. Вы, уж не обижайтесь, в своих рассуждениях как какой-то сверхчеловек выступаете! Никто ничего не понимает, никто никуда проникнуть не может, никому до вашего уровня и близко подняться не суждено – вот что из ваших выкладок прямым текстом следует! Все – в невежестве, во мраке, в заблуждениях различных, зато вы один – все понимающий и на серую массу с высоты своего персонального Олимпа плюющий! Вам самому-то это разве не очевидно? Вы какую-то странную картину мира создали, где все вокруг вас – люди второго сорта, зато вы – человек, – договорить Игорь Сергеевич не успел: оглушительный хохот сотряс салон. Павлик буквально захлебывался от смеха, а секунду спустя он и вовсе начал притормаживать и направил автомобиль к обочине, не обращая никакого внимания на реакцию совершенно обескураженного его поведением собеседника. «Гелендваген» замер, а Павлик продолжал давиться от смеха, навалившись телом на руль. Наконец, справившись с этим неожиданным приступом, он перевел дух и повернул мокрое от выступивших слез лицо к своему весьма потрясенному пассажиру и с широкой улыбкой показал ему большой палец.
– Зачёт, Игорь Сергеевич! Зачётище вам неимоверный! Давно я такого ЧСВ не наблюдал, честное слово!
Типичный аллигатор еще несколько секунд ошарашенно молчал, после чего лишь хмыкнул:
– Странная реакция у вас, молодой человек. Могу поинтересоваться, что именно такую бурю эмоций у вас вызвало? И что это за ЧСВ еще такое, если, конечно, ограниченному неведением людю это в принципе знать положено?
– Все, Игорь Сергеевич, проехали!
Павлик успокаивающе помахал рукой, и его собеседника в который за их недолгое общение раз поразила внезапная перемена, произошедшая с ним. Молодой человек больше не улыбался. Напротив, на его лице все явственнее проступала странная суровость, словно приступ хохота враз исчерпал запасы природной веселости и врожденного оптимизма. Он посмотрел на Игоря Сергеевича несколько секунд пристальным немигающим взглядом и легонько кивнул, как будто приглашая уязвленного хозяина жизни если не к примирению, то хотя бы к конструктивному диалогу.
– ЧСВ, Игорь Сергеевич, – это чувство собственной важности. Из книг дона Карлоса этот термин, если вам интересно. Учитель его дону Карлосу всю дорогу твердил, что это самый главный враг человеческий и есть, и выбивал дон Хуан из молодого падавана Кастанеды это ЧСВ при помощи всех подручных средств каждую свободную от остальных практик минуту. Но вас ведь реакция моя задела, так? Если что, я извинения могу принести, причем искренне абсолютно, – Павлик кивнул и для пущей убедительности приложил руки к груди. – Поверьте, обидеть я вас точно не хотел! Но чтобы окончательно иллюзии и домыслы ваши развеять, – он несколько секунд подбирал подходящие к случаю слова, потом решительно рубанул рукой, словно осекая последние свои сомнения. – Я вам так скажу: вы на четыре тысячи девятьсот семьдесят шесть процентов не правы! У меня задачи перед вами оправдаться нет, просто к сведению принять можете, а там уже – вам решать, как ко всему сказанному относиться. Если коротко и по сути, то я себя не только сверхчеловеком не считаю, а даже наоборот, скорее… – он требовательным взмахом руки остановил назревшую лавину встречных возражений. – Между прочим, я себе лучше кого бы то ни было цену знаю! И цена эта на сегодняшний день не очень высока в моих собственных глазах, чтобы там вам ни казалось и ни мерещилось. Если коротко, то я раздолбай порядочный, – Павлик еле заметно улыбнулся и слегка развел руками. – Что есть – то есть, и нечего вуалью с нашивками собачьи какашки накрывать, как один мой знакомый выражается. Ленивый, слабовольный и индульгирующий сукин сын – вот кто я есть на сегодняшний день. И из потенциала своего дай бог процентов десять реализовать способен, хотя и это вряд ли, – он поморщился и мотнул головой, словно отгоняя какие-то свои невеселые мысли. – Другой вопрос, что я все вещи их собственными именами называть привык, и от этой привычки отказываться впредь не намерен! – он, немного набычившись, смотрел на притихшего хозяина жизни, и тому показалось, что в глазах своего молодого спутника он снова видит уже знакомые ему язычки так внезапно вспыхивающего время от времени пламени. – Если я пидора перед собой вижу, то так и скажу: это, мол, пидор! Если вора вижу, который под видом гешефта нарядного полстраны обобрал, – я его не олигархом назову, а мразью вульгарной! Если скотину вижу перед собой, которой только пожрать послаще да присунуть кому поглубже, так и скажу: да вы, батенька, дескать, животное! Если я людя вижу перед собой, то с какого, скажите, перепуга я его человеком именовать должен? – Павлик завелся окончательно: по щекам пошли красные пятна, на лбу выступила испарина. – Другой вопрос, что я и с себя спросить способен, и себе цену истинную дать. Если я ленивый сукин сын, так что, я скрывать это буду? Да нет, конечно! Не хрена тут скрывать! Так и скажу: ленивая скотина Павлик, которой авансов, мол, раздали немеряно, а отрабатывать их он не спешит! Где тут ницшеанство, по-вашему? В каком месте я себя сверхчеловеком-то считаю?! Вот что вас задело-то, по большому счету, а, Игорь Сергеевич? То, что я себя человеком считаю, а других людьми называю? Так тут, извините, вопрос в других, а не во мне. Вокруг меня, например, и человеков полно, – он показал обескураженному аллигатору большой палец и для убедительности хлопнул себя по груди в области сердца. – И талантливее меня, и упорнее, и лучше во всех смыслах этого слова человеки вокруг меня имеются! Но я ведь ради сомнительного удовольствия угодить кому-то понятия менять не должен, нет? Людей с человеками равнять, чтоб не обидеть никого – мне так, что ли, поступать нужно?! Не готов! – он яростно тряхнул головой и набычился еще сильнее. – Не в ницшеанстве тут дело и не в сверхчеловеке каком-то! Вас моя привычка мир пополам делить заводит, вот что я вам скажу! Но я еще раз повторюсь: не максимализм это, а умение своими именами вещи называть, пусть и звучит это порой ни хрена неполиткорректно. А у нас из-за этой политкорректности мрази олигархами теперь называются, животные говорящие – человеками, пидоры под геев мимикрируют вовсю, разве не так я что-то говорю?