– Почему – мирозданию?
– Как – почему? Смотри, какое лицо счастливое. Руки опять же – как будто весь мир товарищ аллигатор обнять собрался. Реально и есть памятник мирозданию, выставленный, так сказать, в природных и естественных условиях, – закончить Павлику помешал обсуждаемый «памятник», глаза которого неожиданно открылись, а тело совершило стремительный разворот вокруг своей оси. За первым разворотом последовал и второй, затем третий, а за ними – четвертый и пятый. Игорь Сергеевич набрал приличный темп, и обомлевший от неожиданности Павлик с открытым ртом следил за четкими и слаженными движениями еще миг назад абсолютно безжизненной и такой спокойной фигуры. Хозяин жизни вращался, как юла, запущенная чьей-то меткой и сильной рукой, и, судя по всему, совершенно не собирался останавливаться. По крайне мере пока что…
– Чистый дервиш! – Василий метнулся к алтарю и уже через мгновение отстукивал на бубне ритм ловкими пальцами, безмятежно пританцовывая всего в паре метров от типичного хозяина жизни и одаривая оцепеневшего от столь резкой смены парадигмы товарища широкой улыбкой. Удары бубна звучали все громче, а скорость вращения тела типичного московского аллигатора увеличилась до такой степени, что Павлик уже не мог разглядеть выражения его лица, поэтому он просто завороженно следил за тем, как разворачивается действо, с наслаждением наплевав на время. Глухие удары бубна и безумный танец внезапно ожившего «памятника» вогнали его в мягкий транс. Медленно, но неукоснительно таяла его связь с окружающим миром, время остановилось, и исчезло все: ночная поляна с гигантской живой юлой, тьма и пламя костра, Василий, безумным Шивой танцующий рядом с бывшим хозяином жизни, бездонное небо и эгоистки-звезды. Почти исчез и сам Павлик… Только это маленькое «почти» да еще невероятное усилие воли позволили ему на секунду открыть глаза и хотя бы попытаться удержать образ ускользающего мира, однако стоило лишь ему сосредоточиться на внешнем, как гигантский живой волчок посередине поляны взорвался яркой и ослепительной вспышкой, словно в самой сердцевине бывшего московского аллигатора расцвел вдруг гигантский цветок и начал лучиться невероятным и одновременно смутно знакомым светом. А еще через мгновение взорвалось и все остальное: у Павлика было ощущение, что лучи из сердца гигантской живой юлы, кружащейся в центре поляны, воспламеняли каждый предмет, которого они касались. Вскоре окружающий мир окончательно исчез, а душу Павлика внезапно озарило невероятно мощное и какое-то очень глубинное воспоминание.
Все стало ясно, как день. Более того, стало ясно, что именно так и было всегда. Словно исчез очень старый и могущественный морок, и все снова стало хорошо. Так хорошо, насколько это вообще возможно себе представить. Не было абсолютно никого, кому могло стать хорошо, и уж тем более не было абсолютно никого, кому могло быть хоть как-то иначе. Не было и времени, в котором могло бы существовать это самое «хорошо», и не было пространства, в котором могло бы существовать хоть что-то другое, а был лишь он, древний, как сама вечность, и настолько прекрасный, что только слезы, брызнувшие из глаз исчезнувшего в яркой вспышке Павлика, могли передать это самое великолепие. Свет все пылал и пылал, посылая в несуществующее пространство лучи самого себя, создавая из самое себя безумно архаичную и невероятно правдоподобную иллюзию. А несуществующее сердце несуществующего Павлика продолжало рваться на несуществующие части, которые немедленно становились тем, чем они всегда были, – им. И с каждым несуществующим мгновением несуществующего времени все становилось только лучше и лучше, пусть даже несуществующий рассудок и противился этому всеми своими несуществующими силами. Боль от осознания всего происходящего, пронзительная и острая, продолжала усиливаться, а древнее и забытое воспоминание по-прежнему рвалось вдаль и ввысь, пусть никаких «далей» и «высей» не было и в помине. И когда несуществующий Павлик был уже окончательно готов раствориться без остатка в происходящем чуде, на несуществующий момент никогда не существовавшего времени навалилось толстое одеяло тишины.
Все снова исчезло. Исчез свет, исчезло вечное чудо, и даже то самое воспоминание, которое, казалось, всегда и в каждом присутствовало, тоже исчезло без следа. Все опять оказалось на привычных местах, будто бы враз соткавшись из того пылающего древнего безумия, которое на миг явило самое себя самому же себе, подарив миру невзначай такой короткий и такой ослепительный в своей неожиданности праздник. На положенном ей физическими законами месте уютно расположилась в ровном свете костра ночная поляна, на своих местах стояли могучие сосны, закрывая от чужих глаз вверенный им клочок земли, на прежних местах росли трава, кусты и деревья. Под ногами Павлика снова была земля, над головой несло бессменную вахту далекое и равнодушное небо, в котором изредка посверкивали острые льдинки звезд. Одним словом, все было как раньше, словно доказывая фактом своего существования истинность аксиомы о вечном и неизменном ходе вещей, который никогда и никем не может быть нарушен.