Василий, похоже, вообще задремал, в то время как его беспокойный приятель время от времени встряхивал головой и настороженно прислушивался к долетавшим со стороны ночного поля звукам: он продолжал пребывать в беспокойстве по поводу судьбы исчезнувшего в ночи хозяина жизни. Затем он встрепенулся и, видимо, что-то вспомнив, подергал товарища за плечо. – Слушай, а что у тебя на поле-то этом было?
– На поле? – Василий зябко поежился и протянул к костру озябшие от предрассветной свежести пальцы. – Да хрен его знает, что там было на поле на этом…
– Не понял?..
– Я сам ничего не понял, честно-то говоря… Я же как ушел от вас, метров пятьсот и прошел всего, а потом сел себе тихонько и сижу. Не поверишь, даже грибов съесть не успел. Развернул сверточек, что ты дал, посмотрел – нет, не хочу. Ну и сижу себе, втыкаю в ночное великолепие. А тут меня реально накрывать начало, как будто я тот сверток не просто приговорить успел, а еще и косяком сдобрил. Кроет – и все тут! Я уж в траву завалиться хотел, а тут – он.
– Кто?!
– Да пес его знает, кто… – Василий снова поежился и придвинулся к самому огню, а потом пожал плечами и посмотрел приятелю прямо в глаза, отчего Павлик внезапно испытал чувство острой, пусть и ничем немотивированной пока ничем конкретным тревоги. – Хрень какая-то из тумана вышла и встала прямо передо мной. Как сгусток какой тумана того самого, только живой… Стоит, собака страшная, и тихонько так качается…
– Охренеть!
– Охренел я потом. В первый момент я обгадиться сразу хотел, одно спасло – неагрессивная штука это была. Не скажешь, что мирная шибко, но и агрессии в ней особо не ощущалось. Так и сидели. Точнее, сидел я, а оно стояло. А потом – как голос тихий у меня в башке: вы какого хрена лысого тут забыли? Я в камень, реально, превратился тогда – сижу, молчу, а оно опять: чего делать-то собрались, вопрошает, граждане-психонавты? Я тогда в ответ: с товарищем одним поработать, мол, приехали. И ведь не словами говорю, а тоже мыслями как бы. Там, говорю, у костра товарищ, а мы типа сопровождающие просто, в помощь. Говорю, а у самого одна мысль: в край рехнулся, раз с туманом в беседы вступать начал. А этот сгусток мне ласково так, как с подъёбкой: «А тебе, сукиному сыну, может быть, вначале самому с собой разобраться не помешает? Тебе-то самому что нужно?» Я сижу молчу… Ни одной же мысли в голове, что мне тут, действительно, нужно!.. Да и вообще, – Василий задумчиво посмотрел на товарища и опять зябко поежился, – я тогда как потерялся напрочь… А ну как, думаю, реально с катушек слетел? Но с другой же стороны – так вот оно! Стоит, качается, сукин сын… А потом будто волна такая по телу прошла… От головы и до пяток до самых. И не поверишь, точно сканером каким-то меня насквозь просветили. И не просто – по телу, а явно по чакрам пробивали. Вначале – копчик, потом – пах, потом сплетение солнечное, ну и дальше по списку… А как до сердца дошло, так и вообще дрожь пробрала, но, благо, страшного-то вроде и нет ничего… Потом – снова голос в башке: бери, мол, мил человек, свой инструмент в руки и давай хуячь в него без передышки. Ты про катализатор меня спросил давеча, а мне эта штуковина так и заявила: «Катализатор вам сейчас нужен! Так что не сомневайся, хреначь от всей души!»
– И?!
– А что – и? Дальше-то ты сам все знаешь… – Василий на мгновение замялся и с сомнением посмотрел на Павлика, а потом махнул рукой и придвинулся к нему, склонившись почти к самому его уху. – Я ни жив, ни мертв, но делать-то не хрена! Вот я бубен взял, ну и дал жару, как товарищ этот велел.
– А он?
– Этот-то? Растаял.
– Как?!
– Да пес его знает, как. С первым ударом и растаял, – Василий потянулся к термосу, плеснул в кружку чаю и с удовольствием сделал несколько глотков, после чего протянул кружку и Павлику. Тот отмахнулся и нетерпеливо кивнул, прося продолжать. – А дальше полный амбец случился. Я, как первый раз по бубну вдарил, у меня внутри будто снаряд взорвался. Причем в самом прямом смысле и взорвался. В самом сердце. Будто вспышка какая-то, а потом вдруг такое… – Василий замолчал, бездумно глядя в костер, потом тряхнул головой и снова посмотрел Павлику прямо в глаза. – Словами не передать… Но я тебе одно скажу: реально сердце в тот момент у меня и взорвалось. Причем так взорвалось, что ничего от меня и не осталось. Как будто до краев вошло в меня что-то, и как исчез я в этом самом, что вошло.
– А что вошло-то?
– Что вошло? – Василий задумчиво посмотрел на товарища и неуверенно пожал плечами. – Любовь… Любовь и вошла, а по-другому тут, наверное, и не скажешь.
– В каком смысле «любовь»?
– В прямом. Я ж говорю, тут по-другому и не скажешь. Как взорвалось в сердце что-то, так враз картинки перед глазами пошли, и все – лица, лица, лица… Родные, родственники всякие, ну а потом уж кого только не было. И не поверишь: кого ни увижу – сердце на части рвется. И не от боли там, не от еще чего-то, а именно что от любви. Ну, пока родня была, там всяко понятно хоть что-то еще было: пусть и спорили когда, ругались, но одно слово – родня. А вот после и вовсе разные персонажи потянулись. И опять не поверишь: каких только засранцев ни вижу, а кроме любви этой, и нет ничего… Потом-то уж совсем неприятные типы замаячили: один кинул меня, второй – еще хуже, а я вместо злобы опять на части рвусь. Вроде как конченные пидоры передо мной, а я люблю – и все!.. Сколько сидел так, не знаю. Ну, в себя пришел, в руках – бубен, этого, туманного, нет, в поле зябко, а тут еще внутри как горит все, вот я к вам потихоньку и пошел.