Об ошибках не может быть речи, ни один из серьезных трудов лабораторий никогда не был нигде опровергнут. Законченная работа должна раньше отлежаться год или два, прежде чем ученый ее пустит в печать.
Он боится ошибок, небрежности никому не прощает. Ему не стоит труда поссориться с ассистентом из-за малейшей провинности. Это может случиться внезапно, как будто даже из-за мелочи. Он подсядет к одному из сотрудников и станет выкладывать ему свои планы, смеяться над собой и над другими. Неожиданно разговор оборвется, ученый сурово нахмурится: увлеченный разговором помощник не занес в протокол наблюдения или капля сока из фистулы упала мимо трубки.
— Чорт знает что такое! Покажите тетрадь. Сколько сока получено за четверть часа? Отвечайте!
Между записью и ответом сотрудника, как назло, расхождение.
— Так-то вы обходитесь с фактами! Ну да, оно и понятно, где нет внимания, там нет и фактов. Не тетрадь, а станционная книга! Ничего не понимаю. Ничего абсолютно!..
Его память удивительна, он помнит, чем занят каждый сотрудник, его успехи, неудачи, ошибки.
— Вы в прошлую среду ставили опыты на угашение рефлекса. Чего вы добились?
Экспериментатор забыл.
В таком случае ему Павлов расскажет; он все помнит до мелочей.
— Ваша собака вдруг заболела. Что с ней?
Он может назвать ее имя, знает, что именно случилось…
С каждой трудностью растет его суровость к себе и к другим. За томительным размышлением следуют долгие часы и дни наблюдений. Толпы загадок, дразнящих, упрямых вопросов, и он, осажденный, бьется над ними, ищет ответа. Как будто все ясно, загадки уже нет, факты развеяли ее. Увы, до победы далеко, на горизонте уже маячит новая трудность, другая и третья. Он пожимает плечами и, озабоченный, уходит к станку:
— Надо еще посидеть у собаки. Я, должно быть мало работал. Сложное берется только по частям, оно. захватывается лишь постепенно.
И сидит неподвижно, напряженно считая капли слюны.
И в такие минуты и в более трудные он находит для себя утешение:
— Как приятно зато, что такая сложность, как высшая нервная деятельность, поддается физиологическому анализу.
— Не надо жалеть усердия и внимания, — все делать возможно лучше и надеяться… Так веселей, приятней и полезней. В этом основа нашего прогресса.
И так тяжел этот труд, так мучительны иные минуты, что и у него не всегда хватает сил.
Его сотрудник после множества опытов в течение месяцев и лет стоит у преддверья большого успеха. Его открытие поможет другим, даст новое толкование многим явлениям. Еще один эксперимент, и открытие войдет в науку.
Решающий опыт проведен, ничто не упущено, и тем страшнее сознаться в провале. То, что принималось как закономерность, оказалось лишь исключением. Труды и надежды не оправдались. Ассистент — пожилой человек с многолетним врачебным опытом — не может удержаться от слез. Чуть не плачет и взволнованный Павлов.
— Ошибаться не стыдно, — говорит он сотруднику, — Сколько раз я отчаянно ошибался! Вот я и каюсь. Не ошибается тот, кто не думает.
Работа пожирает людей, нужны новые и новые подвижники, отважные, терпеливые, способные годами ждать и надеяться. Они приходят отовсюду, со всей страны, чтобы приковать себя к станку. Их влекут сюда новшества, обаяние и сила учителя. Одни приносят идею, взращенную тайно, в тиши, иные находят ее здесь. И те и другие связывают свою жизнь с «рефлексами», с делами славного Павлова.
Они благоговеют перед ним, он их пророк и судья, его слово для них нерушимо, веление свято.
— Старайтесь, не покладайте рук, — увещевает он их, — и все превозможете. Все в энергии. Все разберет ум человеческий!
Надо их видеть, когда ученый излагает им новую идею. Он сидит рядом, его руки расставлены, в глазах недоумение. Морщины на лбу непрерывно меняют свои очертания. Слова его отрывисты, никто еще не знает, в чем дело, ему самому не все еще ясно. Но вот блеснули глаза, быстро-быстро запрыгали руки, ученый смеется, — это будет превосходная штука!
— Вы, кажется, уже работали в этой области?
Он не делает секретов из идеи и уступает ее тут же помощнику. Счастливцу завидуют, кое-кто непрочь ее отбить у него.
— Иван Петрович, позвольте и мне этим делом заняться.
Пожалуйста, ему все равно, пусть пробуют двое…
И. П. Павлов с группой сотрудников (второй слева — П. К. Анохин).
Столь значительно влияние ученого на всякого, кто с ним работал, что давний сотрудник — профессор Минковский — спустя много лет после того, как расстался с ученым, восхищенно вспоминает о нем: «Общение с этим неустрашимым борцом, который смело приступает, к самым трудным проблемам, а затем уже от них не отступает, пока природа не ответит ему на заданные ей вопросы, и при этом постоянно делится с сотрудниками своими бьющими ключом научными мыслями, стало для меня источником любви к экспериментальной работе, и вера в нее, как в могущественное средство естественнонаучного исследования, с тех пор меня не покидала…»