Она хрупка и тонкостенная, как новорожденный жеребенок, и такая же неустойчивая. Она слегка покачивается, когда встает на ноги с броней, бросая тяжелый нагрудник, шлем и блестящие пластины в их собственные кучи в противоположном конце пещеры. Возвращается. Подбирает другое тело. Освобождает от брони. Очищает металл. И снова, и снова. Время от времени она выливает воду и наполняет деревянное ведро в подземном ручье. Снова. И снова. И снова.
Вздрагиваю, когда она напевает во время работы, даже когда ее руки трясутся и голос становится хриплым. Даже когда ее дыхание становится неровным, рванным от бессилия. Она так устала, что ей приходится сидеть на земле, пока соскребает.
Это работа не для королевского консорта. Это работа для…
Ее песня прерывается металлическим лязгом замка. Оглядываюсь, когда тяжелая деревянная дверь, ведущая в пещеру, открывается. Там стоит мужчина, всего лишь силуэт напротив яркости послеполуденного солнца. Сорча закрывает глаза от резкого света. Делает резкий вдох. Из чувств ее разума, я могу почувствовать, как она жаждет отправиться наружу.
Она находилась в этой пещере слишком долго. Соскребая. Готовя мертвых к их погребению. Спасая их броню для новых солдат, чтобы те умерли одетыми на поле боя против Благих. Она была среди мертвых слишком долго. Слишком долго.
Она находится в этой пещере сотни лет.
Мужчина захлопывает дверь и подходит к Сорче, на его лице тень улыбки. Как и остальные Неблагие, он прекрасен. Сияющая медь его волос пылает в мягком свете лампы Сорчи. Его глаза два колодца-близнеца черноты, резкие от злорадства… и чего-то еще. Удовлетворения, которого я не понимаю.
Она становится неподвижной, когда он грубо отбрасывает капюшон с ее волос и скользит рукой по длинным, блестящим прядям.
— Хорошо справляешься, ban—òglach. Ты проделываешь работу так эффективно. Я доволен тобой.
Сорча сидит, не двигаясь, на земле, но я замечаю, как ее глаза ожесточаются ненавистью. То, как пальцы зарываются в землю у ее ног, словно она сдерживается, чтобы не причинить ему боль. Почему она сдерживается? Она не скованна и не связана…
Он снова гладит по волосам, как будто бы провоцируя ее. Что-то внутри меня переворачивается с отвращением, с гневом. За нее.
— Разве я не справедлив? Не милосерден? — спрашивает он нежно. — Я дал тебе четыре сотни лет. Когда ты займешь свое место рядом со мной?
Сорча вырывается из его хватки и плюет на его ботинки.
— Ни сейчас, — шипит она, — ни потом.
Губы фейри сжимаются в жестокую линию, когда он вытаскивает платок из кармана пальто и машет ей вниз.
— Вытри.
С рычанием, Сорча выхватывает ткань и вытирает слюну с его ботинок.
— Удовлетворен? — слово выходит, словно проклятие.
— Нет, — он хватает лезвие на бедре и бросает на землю. — Подними кинжал и прижми прямо поверх твоего сердца, — рука Сорчи трясется, но она делает так, как он говорит. Ее глаза суровые, убийственные. — Воткни его внутрь, девочка. — говорит он с шипением.
Я прижимаю руку ко рту, когда Сорча проталкивает лезвие через ткань платья и кожу. Ее дыхание учащается, глаза крепко зажмурены, но она не кричит. Могу сказать, что ей хочется. Маленький всхлип срывается с ее губ, но она сильно прикусывает нижнюю губу.
— Стоп, — наконец-то говорит фейри. — Прямо здесь. Еще один толчок, и я заставлю тебя покончить с твоей жизнью. Каждый раз, когда ты подумаешь о том, чтобы бросить мне вызов, вспоминай этот момент. Запомни его хорошенько, — он приказывает вытащить лезвие, и Сорча достает с тяжелым вздохом. — Следует ли мне спросить тебя снова? — спрашивает он, когда прижимает руку к ее ране. — Ты займешь свое место рядом со мной?
Она смотрит на него исподлобья.
— Я лучше воткну этот кинжал в свое сердце.
Фейри ничего не отвечает. Он становится на колено рядом с Сорчей и грубо хватает ее за подбородок.
— Ты еще более сильная духом, чем твоя мать. Сотня лет здесь, и она бы сделала все, о чем бы я ни попросил. В некоторые дни я жалею, что принял твое предложение занять ее место. Жалею, что хочу тебя так сильно с самого начала.
Сорча мелькает клыками.
— Хорошо.
Его пальцы напрягаются на ее челюсти.
— Затем я думаю о том, как это будет чувствоваться, когда ты, наконец, согласишься, — другой рукой он проводит линию на ее горле, вниз, к основанию шеи, где вижу отметки, которые не замечала ранее. Отметки, которых у Сорчи сейчас нет. Я резко окидываю ее взглядом. Клятва? Ему?
— Однажды ты посмотришь на нее и больше не будешь думать о ней, как о бремени. Ты придешь ко мне по собственной воле.
Ее смех грубый, насмехающийся.
— Однажды этой отметки не станет. И первое, что я сделаю — перережу тебе горло.
Его глаза ожесточаются.
— Ты вынуждаешь меня быть жестоким. К счастью для тебя, я так же очень, очень терпеливый, — он отпускает ее и встает. — Тогда еще одна сотня лет. В этот раз я даже не принесу тебе умирающего человека, чтобы покормиться. Посмотрим, сколько ты протянешь, прежде чем сама будешь умолять об одном.
Дверь открывается в прекрасный солнечный день, а затем закрывается с жестоким хлопком, чтобы оставить ее в темноте с мертвыми.
Воспоминание меняется. Темные стены пропадают, превращаясь в богатое, роскошное помещение огромной палатки. Большая раскладушка, покрытая белыми шелковыми простынями, выглядит крохотной в задней ее части. Палатка состоит из неразрывно сотканных гобеленов, изображающих сражения темных и светлых фейри. Киаран против Эйтинне.
Посередине палатки, занимая большую часть пространства, стоит широкий, крепкий дубовый стол. Киаран здесь, стоит с хозяином Сорчи. Нет, не Киаран. В его глазах тот же глубокий, темный и безнадежный взгляд, который мне пришлось узнать. Это Кадамах.
Он внимательно смотрит вниз на карту, которая покрывает почти всю длину и ширину стола, расположение Благих и Неблагих земель.
— Если мы пошлем флот кораблей, — говорит другой фейри, — мы можем запросто взять деревенский порт. Прервать их линию поставок и вынудить их отступить.
Сорча сидит на корточках у ног Киарана, прикрепляя защитные металлические щиты вокруг голени. Подготавливает его к сражению. Она работает тихо, искусно затягивая кожаные ремешки. Черт побери, она выглядит просто ужасно. Намного хуже, чем ранее. Фиолетовые пятна под глазами потемнели, а эти красивые зеленые глаза потускнели от голода. Она такая худая, что выглядит, как одна из жертв Киарана, так близко к смерти, что я не знаю, каким образом он не заметил.
Когда она передвигается, чтобы надеть защитный щиток на другую ногу Киарана, он едва выпрямляет ногу, не смотря вниз, я понимаю почему.
Она прислуга. Он даже не видит ее.
Киаран ведет пальцем по местам на карте, где отмечены их корабли и сбивает их один за другим.
— Так значит, ты думаешь, Стратег? Я теряю свое время, атакуя западный фронт? — Он смотрит вверх и меня трясет от того, как холоден его взгляд. — Скажи мне, как ты думаешь, почему я держу своих солдат на наших берегах, а не посылаю их в море?
— Простите меня. Я не должен был так говорить, — голос Стратега слегка дрожит от страха.
— Нет, — говорит Киаран, — ты не должен. Отвечай.
Сорча тянется за нагрудником на кровати. Ослабшая от голодания, она шатается под его весом и роняет металл на пол с тяжелым клацаньем. И замирает, сделав вдох ужаса.
Киаран оглядывает ее, как будто бы заметил в первый раз.
— Ты глупая девка, — рычит Стратег на Сорчу. Он грубо хватает ее за руку. — В этот раз я буду держать тебя в той пещере, пока ты не сможешь даже двигаться…
— Убери от нее руку, — голос Киарана низкий, опасный. Когда Стратег мешкает, он добавляет: — Сейчас, — Киаран кивает на кресло в другой стороне палатки. — Сядь там и помолчи. Если произнесешь хоть звук, я отрежу твой язык и заставлю проглотить его.