Немец-курьер беспокойно завертелся на месте, бросая растерянные взгляды на Мавру Егоровну, стоявшую рядом с ним.
— Что, немчура, — произнесла она довольно громко, снабжая слова свои насмешливой улыбкой, — не любишь российской песни, небось! А и плох же ты есть немец, как я погляжу, мой батюшка!
— Oh,ja,oh,ja, gnaediges Fraulein![5] — закивал и заулыбался курьер, поняв, очевидно, что-то очень лестное для себя в словах пригожей Шепелевой.
— То-то! Заякал, курляндская образина! Небось оттелева приехал отъедаться на русских хлебах. Это вы умеете! А чтобы по-нашему говорить, так нет. Якает себе и горя ему мало. У-у! Ненасытная твоя рожа. Не люблю я вас! Да не понимаю, убей меня Бог, хоть я прожила с покойной принцессушкой Анной более года в вашем Киле…
— Киль — это Гольштинь, а наш Митава… — вдруг разом понял курьер и закивал головою.
— Ладно. Из одного теста будете. Что курляндцы, что гольштинцы. Глаза-то у всех завидущие. Россию объедать и те и другие рады. А только не в пользу, батюшка. Ишь, ты дохлый какой, ровно месяц не жравши гулял.
— Дохтор ни-ни… я не дохтор… Не Arzt,[6] а курьер. Mit einem Brief an Ihre Hoheit Prinzessin Elisabeth.[7]
— Ладно, не каркай… поняла… Знаю, что курьер, а не доктор… Дохлый, говорю… — закричала Мавра во все горло. И потом, хитро улыбнувшись, присовокупила: — Да ты знаешь ли, курляндская образина, которая из них принцесса-то? — и кивнула в сторону девушек. — Небось, к нам, в Россию валом валите, а в лицо прирожденной царевны русской не знаете. А ну-ка, мусье-немец, извини, по батюшке тебя как величать, не знаю, которая же будет из них Ее Высочество, угадай-ка и вручи ей грамоту, цесаревне нашей.
И тотчас же перевела эти слова на ломаный немецкий язык как умела.
Курьер понял, заулыбался и закивал головою и своим длинным, унылым носом.
— Gut! Gut![8] — произнес он с широкой улыбкой и обвел круг глазами.
Перед ним, одна подле другой, стояло около двух десятков крестьянских девушек более или менее одинаково одетых в пестрые, нарядные сарафаны. Между ними скрывалась принцесса. Курляндец внимательно окинул круг глазами. И вдруг ободрился, ожил. Одна из девушек показалась ему величавее других. Она вела весь хор, запевая песню, и все остальные беспрекословно повиновались черноглазому регенту.
— Вот она — принцесса! — решил немец.
И без дальнего колебанья он изогнул свою костлявую фигуру, подошел к черноглазой девушке с рыцарским поклоном, по всем правилам придворного этикета, и самым изысканным образом остановился перед нею, потом сделал еще два шага вперед и осторожно коснулся ее руки губами. Затем отступил немного, встал в позу и, прижав руку к сердцу, произнес ошеломленной девушке приветствие на немецком языке.
— Ай, промахнулся, немец! — так и взвизгнула Шепелева, бесцеремонно присев на землю и закатываясь от смеха. — Ой, уморил, заморыш!
Остальные девушки вторили ей. Поднялся такой шум и хохот, что несчастный курляндец рисковал оглохнуть.
А перед ним смущенная, раскрасневшаяся, как маков цвет, стояла Марфа Чегаева и в смущении закрывала рукавом шугая свое пылающее лицо.
И было чего смущаться крестьянской девушке. Важный барин в треуголке и при шпаге поцеловал руку у нее, мужички.
Но и сам «важный барин» был смущен не менее ее. С раскрытым ртом и недоумевающими глазами стоял он посреди круга, не зная, что предпринять.
— Ай да курляндец! Ишь ты, как опростоволосился! — послышался за ним веселый голос, и внезапно появившийся красавец-Шубин вбежал в круг и изо всех сил ударил по плечу растерянного посла рукою. — Ловко осрамился, сударь!
Курьер вспыхнул. Лицо его побагровело. С ним, с ближним человеком самого всесильного графа Бирона, первого вельможи императрицы, смеет так обходиться какой-то неведомый гвардейский прапор.
— Потише, mein Herr! — разом придя в себя, проговорил немец. — Я слуга его сиятельства графа Бирона. Прошу не забываться и не позволять никаких вольностей надо мной.
— А я слуга Ее Высочества цесаревны Елизаветы Петровны, и в ее присутствии говорю вам и вашему графу, что стыдно присылать гонцов к Ее Высочеству, которые не знают в лицо дочери Великого Петра! — сверкая глазами, произнес Шубин на чистейшем немецком языке.
— Но мне кажется, — весь багровея от оскорбленного самолюбия, произнес с насмешливой улыбкой-гримасой курляндец, — я не обязан знать в лицо всех покровских слобожанок и отличить из среды их принцессу…