— Вот тебе раз! — произнесла Шепелева, как только Шубин кончил и сложил письмо. — Пропали наши красные дни… Тю-тю Покровское!
— Пропали, Мавра Егоровна! — в тон ей произнесла цесаревна. — Ты это верно сказала! — и печальная улыбка скользнула по ее лицу. — Прощайте, девушки! Не придется мне хороводов водить с вами больше. Требует меня ко двору императрица! — заключила она грустно, кивнув сбившимся в кучку и жадно ловившим каждое ее слово девушкам.
— Прощай, Марфуша! Прощай, мой Покровский соловушка! Не забудь песню, которую я вам оставила, — подойдя к Чегаевой и обняв ее, добавила цесаревна.
— Царевна-красавица! Ягодка наша! Лебедка белая, не покидай ты нас! — послышались здесь и там робкие голоса.
— Нельзя, родные вы мои! Самой уезжать, чай, невесело! — произнесла цесаревна. — А ослушаться нельзя. Воля государыни — закон! Сами, я чаю, знаете! А лучше вы меня еще раз побалуйте. Спойте мне мою песню, что сложила я вам на память о себе. Ну-ка запевай, голубушка Марфуша!
«Во селе, селе, селе Покровском»… — затянула Чегаеха и вдруг сорвалась, запнулась. Слезы градом хлынули из ее глаз. Она прильнула к плечу цесаревны и горько зарыдала.
— Голубушка! Светик наш ясный! Не покидай ты нас сиротинками, красное солнышко! — лепетала она.
За нею заплакали-заголосили и остальные.
На синих глазах цесаревны также блеснули слезы.
— Жаль мне их покидать, Алеша! — шепнула она Шубину. Вдруг тоненький голосок прервал всхлипывание и причитание слобожанок.
— Чего они плачут? — произнес маленький человек, одетый в нарядный камзол с красиво убранными по плечам кудрями, внезапно появляясь перед толпою девушек. — Чего они плачут, крестненький? — обратился он с самым серьезным видом к Шубину.
Елизавета, улыбаясь сквозь слезы, взяла на руки мальчика и объяснила, как могла, причину горя слобожанок.
Андрюша (это был он) с самым серьезным видом выслушал, что ему говорила его сказочная царь-девица. Потом обхватил ее шею руками и, любовно заглядывая в самые глаза цесаревны, спросил:
— Значит, ты едешь в твой родной город, царевна?
— Да, милый, государыня зовет меня туда.
— Значит, злые великаны выпустили наконец пленную царь-девицу? — продолжал спрашивать мальчик пытливым тоном.
— Да, да, милый!
— Так чего же вы плачете, глупые? — строго обратился он к девушкам, и на прелестном детском личике заиграла торжествующая улыбка. — Если великаны выпустили царь-девицу, значит, она должна ехать в царство своего отца, где ее ждут, наверное, те, кто ее любит, — заключил с уверенностью малютка.
Шубин встрепенулся и взглянул на цесаревну, цесаревна на Шубина. Их глаза встретились.
— Ваше Высочество, — произнес молодой гвардеец, — слышали? Устами младенцев Бог глаголет. Там вас ждут, цесаревна. Там нуждаются в присутствии дочери Великого Петра, и кто знает, может быть…
Он не договорил. Загадочная улыбка скользнула по его красивому лицу.
— Ты прав, Алексей Яковлевич! — произнесла Елизавета, — нам следует быть там, где мы нужны. А тебя, малютка. — произнесла цесаревна, нежно прижимая к своей груди прильнувшего к ней Андрюшу, — тебя я не забуду и не оставлю никогда!
Глава XV Государыня развлекается. Злой дух Анны
Государыня Анна Иоанновна только что встала и теперь, сидя в своем обычном голубом широком одеянии, сверх которого был накинут богатый, из тончайшего батиста пудермантель, позволила придворному парикмахеру убирать свою голову в пышную прическу. Черные, как вороново крыло, густые волосы императрицы (Анне шел в эту пору 41-й год) рельефно выделялись на белоснежной ткани пудермантеля.
Государыня не имела обыкновения причудливо убирать голову; она постоянно носила ярко-красный платочек, повязанный по-мещански, вместо всякой прически, но сегодня был назначен куртаг во дворце с танцами по случаю приезда Мекленбургского принца Антона-Ульриха, назначенного в женихи недавно миропомазанной принцессе Христине-Анне, и государыня решила выступить торжественно.
Она была в духе. Вчерашний день был особенно удачен. Все утро Ее Величество забавлялась из окна своей спальни стрельбою по дичи, которую нарочно для этой цели сгоняли на дворцовый двор. Потом долго каталась по манежу на только что выезженной для нее самим графом Бироном красавице-лошадке.