— Выпей, родимый, что зря стоять-то. За здоровье благоверной Анны Иоанновны выпей.
И Мавруша Шепелева, лукаво блестя своими карими глазами, поднесла чарку уряднику.
Тот вдохнул полной грудью. Выпить за здоровье Ее Величества не смел отказываться ни один верноподданный. Таково уже правило. И дрожащей рукой Щегловитый принял с поклоном чарку и духом опорожнил ее.
— А теперь за долголетие государыни. Дай Бог ей царствовать многие лета! — послышался снова бархатный голос над ухом казака, и он увидел в двух шагах от себя красавицу-царевну.
Подле нее стоял Шубин с чаркой, вдвое больше первой, и протягивал ее Щегловитому.
И от этой чарки не смел отказаться урядник.
Потом снова быстроокая, румяная Мавра Егоровна подносит ему бокал французской шипучки, прося выпить за силу Христолюбивого воинства, за Гданьский походи за его превосходительство генерала Миниха.
За Миниха тоже нельзя не выпить: он главное начальство урядника, то же самое, что «атаман-батька» — главный начальник всех войск и председатель военной коллегии.
Как не выпить за генерала-батьку!
Чарка за чаркой, бокал за бокалом, и, через полчаса усиленного угощения, Лесток коротко приказал столпившимся у стола слугам:
— Убрать этого каналью. Он мертвецки пьян.
И, к большому удовольствию присутствующих, лакеи выволокли из горницы лепечущего себе под нос Щегловитого.
— Ну, теперь мы одни! Никто не станет следить за нами, — вскричал Шубин, лишь только Бироновское «ухо» исчезло за дверью, — теперь мы можем говорить, не опасаясь, что слово наше передастся проклятому курляндцу.
— Проклятый курляндец! Вот как! Ну, да тебе это зачтется, милейший, — мысленно злорадствуя, прошептал Берг, скосив глаза в угол горницы, где находилась каморка с притаившимся в ней Бироном, переодетым ремесленником.
— Друзья мои, — произнес снова Шубин, поднимая чарку, — сегодня минуло три месяца со дня гибели одного из среды нашей: верного слуги отечества, умершего на дыбе. Он был схвачен Бироном лишь за то, что отзывался с любовью о нашей высокой хозяйке!
И низким поклоном Шубин склонился в сторону Елизаветы. Потом, помолчав немного, продолжал:
— Почтим же память нашего друга и пожелаем, чтобы сын его был таким же верным слугой цесаревны, как и его отец!
И, бросив взгляд на прелестного, чернокудрого мальчика, не отходившего от Елизаветы, Шубин духом осушил бокал. Все присутствующие последовали его примеру.
— Да, уменьшаются в числе верные слуги отечества! Все они гостеприимно принимаются под своды пыточных отделений и не выходят оттуда, — произнес высокий, статный семеновец, бросив угрожающий взор кому-то вдаль.
— А кто виноват? Кто виноват в этом? — пылко вскричал Алексей Яковлевич. — Кто мешает нам объединиться и подать челобитную государыне-царице? Так мол и так, матушка-царица, защити и помилуй, народ твой гибнет по прихоти курляндца. Россия залита кровавыми слезами. Прерви коварное дело. Все в твоих руках. Прогони немцев, государыня. Разве среди своих верных русских людей, любящих Россию, не найдется достойных тебе помощников?..
И, говоря это, Шубин весь трепетал от волнения. Ему казалось, что он видит перед собой саму императрицу, что она Милостиво выслушивает его. Вся великая любовь его к родине сосредоточилась в сверкающих взорах.
— Да, да, просить, просить государыню, просить ее прогнать немцев и умолять ее утереть кровавые слезы России, прервать страшные дела таинственных канцелярий!.. Нести челобитную, умолить ее!.. — раздались короткие, взволнованные возгласы среди гостей.
— Умолять можно, да что толку-то? Вишь, императрица не надышится на проклятого Бирона. Она считает его первым своим помощником и слугою и не согласится его прогнать. Что тогда-то? — послышался звонкий голос Мавруши.
— А тогда…
Глаза Шубина блеснули из-под черных бровей.
— Тогда… созвать всех лучших людей со всей Руси великой и требовать, да, требовать от них спасения Родины! — произнес он, восторженным взглядом окинув присутствующих.
— О-о! — неожиданно раздался не то вздох, не то возглас негодования позади него.
Шубин быстро обернулся. Маленькие рысьи глазки Берга впились в него сверкающим взором.
На мгновение Шубин застыл на месте. Потом, грозно подступая к курляндцу, произнес:
— Что ты хочешь этим сказать, холоп? Но Берг уже успел побороть себя.
— О, я только удивлялся мужеству вашего благородия, — произнес он ломаным языком, склоняясь перед молодым офицером.
— То-то! — усмехнулся Шубин. — А ты лучше удивляйся тем ужасам, какие ввел в нашей святой Руси твой одноплеменник Бирон.