— Одно слово, одно указание на деятельность принцессы Елизаветы и ты спасен! — прозвучал где-то под ним голос Бирона.
— Никогда! Слышите ли вы, никогда! — громким, внятным голосом крикнул несчастный.
Новый знак палачам… Хрустнуло что-то… Еще стон, еще вопль, уже нечеловеческий, дикий, и безгласное, бесчувственное тело вынули из колец и опустили на пол…
Заплечные мастера уступили свое место костоправу. Тот долго возился над бесчувственным мучеником. И долго хрустели вправляемые кости, входя в суставы.
Когда Шубин пришел в себя и открыл глаза, казавшиеся теперь огромными среди осунувшегося после нечеловеческих мучений мертвенно-бледного лица, его, полуживого от пытки, вынесли из застенка и опять бросили в каменную гробницу.
Глава XXII На волосок от смерти. Тяжелые вести. Отчаянное решение
— Милая моя! Родная моя! Золотенькая царевна! Не отходи ты от меня! Не отходи, пожалуйста! Батюшку отняли, матушку, крестненького, и тебя отнимут! — метался Андрюша, ловя руки сидевшей на краю постели Елизаветы.
Две недели тому назад дворцовый арап, случайно проходя в тот вечер по пути к Смоляному дворцу, постучался в дом цесаревны и передал насмерть перепуганным фрейлинам малютку-пажа, найденного им среди снежных сугробов. Доложили Цесаревне. Арапа наградили по-царски и отпустили домой. Андрюшу уложили в постель, в горнице самой цесаревны, и передали наблюдению лейб-медика Лестока.
Ночное путешествие и потрясение не прошли даром маленькому пажу. Мальчик заболел горячкой. Его бессвязные речи, постоянные упоминания о крестненьком, взятом какими-то незнакомыми людьми, открыли глаза Елизавете. Долгое отсутствие ее любимого ездового досказало остальное. Цесаревна была безутешна. С одной стороны, неожиданное и таинственное исчезновение ее любимца, с другой — опасная болезнь пажа-малютки сильно повлияли на цесаревну. Как один, так и другой, — и взрослый прапорщик, и крошечный пажик, — своею неподкупной, бескорыстной привязанностью не могли не привлечь к себе благородное, чуткое сердце Елизаветы. Она любила обоих: и верного своего слугу Алешу, и этого чернокудрого крошку, метавшегося перед ней в жесточайшей горячке.
— Царевна-матушка! голубушка! Звездочка моя ясная! Не уходи от меня! Мне легче, когда ты со мною! Не отходи, царевна! — кричал в забытье ребенок, хватая нежные, белые руки той, которая была ему всех дороже.
— Я не ухожу! Я с тобою, мой мальчик! Видишь меня? Узнаешь, крошечка?
И цесаревна, забывая собственные муки, склонялась к самому личику ребенка, заглядывая своими кроткими глазами в его дико блуждающие глаза.
Но напрасно приближалось встревоженное, полное неизъяснимой любви прелестное лицо ее к лицу Андрюши, напрасно нежная рука гладила черные, слипшиеся кудри маленького пажа: мальчик не узнавал своей милой сказочной «царь-девицы».
— Он умрет, Лесток! Не правда ли? — обращалась взволнованным голосом к своему лейб-медику Елизавета.
— Все мы смертны, Ваше Высочество. Но надо надеяться, что наука…
— Используй же всю свою науку, доктор, сделай чудо, но верни мне к жизни моего пажа!
И, не будучи более в силах сдержаться, Елизавета отошла к окну и зарыдала.
Она плакала тихо, чуть слышно, чтобы не потревожить больного. Слезы одна за другой скатывались по ее прелестному лицу…
Вдруг легкие, быстрые шаги послышались в соседней горнице. Цесаревна живо отскочила от окна и стремительно кинулась к двери. В тот самый миг на пороге появилась раскрасневшаяся от мороза, в меховой шапочке и шубке Мавра Егоровна Шепелева.
— Ну, что, Мавруша? Узнала? — так и кинулась к ней царевна.
— Ох, матушка Ваше Высочество, умаялась, — тяжело переводя дух, говорила, падая в первое попавшееся кресло, верная Мавруша. — Не взыщи, села! Устала, мочи нет!
— Сиди, сиди! Только говори скорее, что узнала, что выяснила?
— Сейчас, сейчас! Дай дух перевести. Ведь намаялась как! Повсюду катала, вестей ищущи. Была у Никиты Юрьевича Трубецкого — нет его дома; у вице-канцлера Головкина — тоже нет; у Остермана барона — тоже ни-ни! Нигде не узнала и, представь, к самому угодила!
— К Бирону? — изумилась цесаревна.
— К нему самому, к курляндцу, к нехристю… Не взыщи, пожалуйста, — с мимолетным поклоном в сторону Лестока проговорила она, — ведь и ты из того же роду, из немецкого…
— Нет, нет, мадемуазель Мавра. Изволите ошибаться, я швейцарец, — тихо рассмеялся последний.
— И полно — швейцарец? Эко сказать: да по мне — что француз, что немец, что швейцарец, все едино — нехристи.