«Ох, скорее бы привезли невесту! Скорее бы кончилось все это и оставили бы меня в покое!» — думает бедненький принц.
Судьба, точно подслушав это скромное желание, смилостивилась над ним. Волны народного потока, наводнявшего собою улицы, заколыхались, зашумели.
— Едут! Едут! — загудело кругом.
Прежде всех показались великолепные кареты придворных сановников. Каждой из них предшествуют не менее десяти лакеев и скороходов, переряженных арапами, в платьях, плотно обтянутых бархатом, с перьями на голове, как у индейцев. За ними едет великолепная карета, предшествуемая, помимо двенадцати слуг, четырех скороходов, двух гайдуков, еще двумя дворянами верхами. Это карета принца Карла Курляндского, младшего сына Бирона. Белокурый мальчик выглядывает из-за граненых стекол, с трех сторон окружающих пышный экипаж, и детское любопытство борется на лице его с недетским гордым высокомерием, так свойственным семейству герцога. Еще в более пышной обстановке едет его брат, наследный принц курляндский, неудачный жених принцессы Анны. Этот не любопытничает, не высовывается из экипажа, как его младший брат. На его юном лице написано гордое тщеславие. Красивые, тонкие черты лица, похожего как две капли на лицо герцога, обезображены надменностью. Он достойный сын своего отца и гордится этим.
Но вот и сам отец его, всесильный герцог. Более двух десятков слуг, двенадцать скороходов, двадцать четыре пажа, камергеры верхами, конные лакеи, дворяне, — вот поезд могучего Бирона, поражающий всех своим величием. За ним следуют: егермейстер Волынский со всей своей конной охотничьей прислугой, одетой в особую одежду, затем обер-гофмаршал граф Левенвольде и, наконец, раскинутая на обе половины, предшествуемая сорока восемью слугами, скороходами и дворянами, запряженная восемью лошадьми цугом, едет карета, в которой сидит сама государыня с невестой.
За ними, с тою же подобающею пышностью, цесаревна Елизавета, затем герцогиня курляндская, ее дочь, принцесса Гедвига, предшествуемые их свитами, и в конце кортежа экипажи с супругами сановников и их детьми.
Все веселы, оживлены. Все кажутся довольными и своим пышным выездом, и веселым июльским днем, и кликами беснующегося народа.
— Ура! Ура! Да здравствует государыня-матушка Анна Иоанновна! — вопит толпа, и шапки летят в воздух при виде золотой царской коляски.
— Виват! Виват! — подхватывают войска, и клик этот несется могучей лавиной, сливаясь в одно целое с горячими приветствиями народа.
Одна невеста кажется печальной и угрюмой. В своем подвенечном наряде, сотканном из серебряной ткани, вся залитая бриллиантами, с бриллиантовою же коронкой на белокурых, пышно взбитых кудрях, Анна Леопольдовна похожа на мраморную статую отчаяния среди всей этой роскоши и блеска.
Три месяца тому назад там, в саду, оскорбленная герцогом, она не нашла ничего ужасного — вручить свою судьбу принцу Антону. Но теперь, теперь, когда уже нет возврата назад, ее поступок ей кажется ужасным. Точно кошмар давит грудь несчастной принцессы. Она выплакала все свои слезы, одеваясь к венцу, на груди своего неизменного друга, Юлианы, и теперь сидит заплаканная, скорбно-печальная в своей золоченой коляске.
«Уж скорее бы! — мысленно говорит она, едва находя в себе силы отвечать чуть заметными кивками головы на восторженные клики народа, — скорее бы кончилось все это! Скорее бы вернуться во дворец и, пока идут приготовления к балу, уйти, скрыться от всей этой докучливой свиты в какой-нибудь уголок с другом Юлианой и вместе с нею покручиниться, посетовать на судьбу…»
Желание принцессы исполняется, как и желание принца. Поезд останавливается. Обер-камергеры бросаются к раззолоченным дверцам коляски. Духовенство встречает невесту в притворе. Дивное пение оглашает своды храма. Императрица вкладывает руку Анны в руку принца Антона. Еще громче, еще торжественнее раздаются голоса певчих…
«Точно хоронят!» — вихрем проносится в мыслях принцессы.
Архипастырь Амвросий Юшкевич подводит принцессу к аналою. Драгоценные венцы поднимаются над склоненными головами жениха и невесты. Анна взглядывает машинально на крест и евангелие, лежащие перед нею на аналое.