«Эта русская каналья, очевидно, желает оскорбить моего сына», — подумал герцог, но, сдерживая свой гнев, обратился к мальчику с мнимым спокойствием:
— Правда ли это, Карл?
— Генерал Барятинский не будет лгать тебе, папахен. Карл — грубый и дерзкий мальчишка, — послышался нежный голосок позади герцога.
Бирон живо обернулся. Перед ним стояла Гедвига.
Взбешенный жалобою на сына одного из ненавистных русских, которых он так презирал в душе, Бирон теперь, при неожиданном вмешательстве дочери, пришел окончательно в неистовство. Он готов был поднять руку и ударить при всех смело поднятую к нему черную головку. Он никогда не любил дочери, теперь же он просто ненавидел ее. Но он не мог выбранить, наказать ее тут же при всех. И, едва сдерживая бешенство, он прошипел ей чуть слышно, по-немецки:
— Молчи, гадкая горбунья! — и тотчас же, обернувшись к Барятинскому, произнес с плохо скрытою злобой: — Если вы недовольны чем-либо, князь, можете подать жалобу… Никто вас не держит! — и, круто повернувшись к нему спиной, исчез за дверью кабинета.
Гедвига с глазами, полными слез, бросилась вон из залы.
Стыд, гнев, злоба душили ее.
«Гадкая горбунья! Гадкая горбунья! Гадкая горбунья! — шептали ее дрожащие губы, — но разве она виновата в этом? И за что, за что ей постоянно это твердят отец и братья? За что оскорбляют ее? Правда, отцу было бы приятнее, если бы она, Гедя, родилась красавицей. Ее выдали бы тогда за какого-нибудь владетельного принца, отец мог бы породниться с царствующим двором… и тогда как бы осыпали ласками ее, Гедвигу!.. А теперь? Кому нужна такая уродка? Государыня, правда, милостива к ней, но императрица болеет все это время, и отец не позволяет им, детям, часто ходить на царскую половину Летнего дворца… Она, Гедя, одна, одна на свете… Все гонят, ненавидят ее… И если ею восторгаются на придворных балах, то потому только, что она дочь Бирона. Одна ложь, лесть, притворство кругом… Тот чернокудрый красавец-мальчик сказал ей правду тогда… Где он теперь, этот чернокудрый мальчик? Она часто, часто думает о нем… Он так и стоит перед нею: смелый, честный, отважный! Как он бесстрашно отказался тогда при всех от чести быть пажом ее величества! Никто другой не сделал бы этого… Кому не захотелось бы чинов, почестей, славы? А он всем этим пренебрег из любви к цесаревне! Милый, смелый, отважный мальчик! И как он тепло и задушевно говорил тогда с нею на свадебном балу принцессы Анны. „Вы некрасивы, но умны и, должно быть, очень добры“, — сказал он ей тогда. И эти слова не были лестью. Она почувствовала это. Да, она добра! Она хочет быть доброй. Только люди делают ее такою злючкой. Ведь сегодня же заступилась она за князя Барятинского, не побоялась гнева отца, и за это ее оскорбили снова, оскорбили публично!»
И при одном воспоминании о публичном оскорблении бедняжка Гедвига залилась новыми слезами.
Ей казалось, что за нею все еще раздаются злые, торжествующие возгласы отца, матери, братьев: «Поделом тебе, поделом, не суйся, гадкая уродка!»
И она бежит от них все скорее и скорее… Вот она миновала ряд роскошных комнат Бироновской половины. Вот и широкие задние сени, вот и лестница наверх. Гедвига знает эту лестницу; она ведет в башню, из которой она с братьями не раз любовалась иллюминацией Петербурга в торжественные царские дни. Из окна башенки виден, как на ладони, весь Зимний дворец. Но теперь он пустынен. Никто не живет в нем. Государыня поместилась на зиму и лето в Летнем дворце, чтобы не разлучаться с герцогскою семьею. Черные окна закинутого огромного здания дворца зловеще смотрят на проходящих своими мглистыми очами. Гедвига с некоторых пор любит забираться сюда вечером одна и смотреть и на черные окна, и на обнаженные от листвы деревья Летнего сада, и мечтать здесь о том смелом чернокудром мальчике, который поразил ее своей отвагой на придворном балу. И сейчас, усевшись в крошечной комнатке-башенке, горбатенькая Гедя задумалась о нем. О! как ей бы хотелось быть такой же смелой и отважной, чтобы этот чернокудрый мальчик мог сказать ей: «Ты благородна и прекрасна душой! Да! ты прекрасна, несмотря ни на твой горб, ни на длинное бледное лицо и на уродливую походку». И Гедвиге кажется, что она уже совершила какой-нибудь подвиг благородства и бесстрашия, от которого пришел в восторг этот чернокудрый мальчик. И теперь, при одной мысли об этом, гордо выпрямляется маленькая горбатая фигурка. Черная головка с достоинством поднимается на безобразно узких плечах. Гедвига устремляет глаза в даль, через окно башни, и тихий крик неожиданно срывается с ее уст.