Пусть Лесток, Воронцов, Шуваловы и даже мало вмешивающийся в политику Алеша Разум твердят ей, что настало ее время, нет, оно не настало еще! Она, Елизавета, не может изменить присяге, данной ею крошке-императору, пока России не грозит действительная опасность. Правление Анны, этой слабой, безвольной, мягкой женщины не вечно. Император вырастет и вступит на престол. И — кто знает? — может быть, он поднимет Россию до прежнего ее величия. А она, Елизавета, хочет только добра своей родине, а самой ей не привыкать терпеть!
— Что тебе, Мавруша? — неожиданно прервала свои думы царевна, увидя на пороге любимицу.
— Да опять с тем же! «Тот» к дому опять подъехал! — быстрым шепотом заговорила Мавра Егоровна.
— Кто тот?
— Да тот, что намеднясь был! Верченый такой, крученый И по-французскому только, знай себе, лается…
— По-французски?
— Нуда, гунявый такой… Тот, что виляет так туловищем, ровно его, батюшку, колики схватили!
— Так это Шетарди! Французский посланник Шетарди! — догадалась цесаревна, — а ты — виляет… гунявый… выдумала тоже, Мавра!
— А нешто не виляет? И почем я его знаю, кто он такой… Шляется здесь, шляется, прости Господи, словно одержимый мечется. Ух, подведет еще чего доброго тебя, матушка. Верь ты дуре-Мавре… Отвадь ты его от себя…
Она еще хотела прибавить что-то, но разом прикусила язык.
Эластичной, легкой походкой в комнату входил элегантный, нарядный французский посланник, маркиз де-ля-Шетарди.
С грациозным поклоном он склонился перед цесаревной, изогнув свой стан с особенной ловкостью, и произнес витиеватое приветствие на французском языке. Потом сделал вольт и в одно мгновение ловким движением очутился перед Маврой Егоровной и приветствовал ее.
— Ишь, как тебя, батюшку моего, подбрасывает! — не могла не подивиться та и, сделав очень недвусмысленные знаки цесаревне, с предупреждением еще раз не доверять «французишке», скрылась за порогом, причем бесцеремонно хлопнула дверью.
Изящный маркиз с удивлением взглянул на грубоватую, полную девушку и, сравнив ее с красавицами французского королевского двора, невольно подивился, как не умеет выбирать себе фрейлин русская принцесса.
— Вы опять решили попробовать вывести меня из моей неподвижности, любезный маркиз! — с обычной очаровательной улыбкой проговорила цесаревна. — Чувствую уже, что вы поведете снова разговор о возможности надеть на мою голову императорскую корону…
— Эта корона пристанет вам более, чем кому бы то ни было, принцесса, — почтительно возразил маркиз.
— И вы предлагаете мне прежний ваш план!
— Я не могу себе представить ничего иного, Ваше Высочество. Это так просто, так ужасно просто, принцесса. Осчастливьте меня одной минутой внимания, Ваше Высочество! Его Величество, король французский, мой повелитель, предлагает вам денег, чтобы вы могли завербовать в ваши сторонники новых людей… Шведский посол, барон Нолькен, говорит с своей стороны, что шведы помогут вам иным путем. Они подступят к русским границам, объявив, что явились завоевать силою престол в пользу дочери Великого Петра и за это, за это…
— Из-за этого я, став императрицей, обязана буду уступить Швеции завоеванные у нее Великим Петром провинции? — забывая свою обычную любезность, резко спросила Елизавета.
Молчаливый поклон маркиза был ей ответом. Елизавета выпрямилась. Что-то неуловимое, как молния, промелькнуло в ее лице.
— Нет, маркиз, — произнесла она холодно, — только крайность заставит меня воспользоваться услугами шведов. И потом, я готова вознаградить их какими угодно суммами, но ни одной пяди русской земли, приобретенной ценою крови и завоеванной моим великим отцом, я не отдам им, маркиз! Этого не разрешит моя совесть. Что же касается французских денег, которые так любезно предлагает мне ваш король, я приму их в случае надобности, если дела повернутся так, что мне придется спасать Россию, поднявшись на ступени трона.
— Вам придется это сделать, принцесса! — вскричал маркиз, — я вижу уже царскую корону на прекрасной головке Вашего Высочества!
Елизавета благодарно улыбнулась.
— А я к этому не стремлюсь, маркиз, по крайней мере теперь, когда не вижу надобности вмешаться в дело для спасения дорогого отечества.