— Он со шпагой в руках хотел защитить свою правительницу?
— Да! — еще тише произнес Андрюша, чувствуя, что вина его отца велика.
— Он готов был убить первого, кто поднял руку на тех, кому он поклялся служить верой и правдой?
— Да! — чуть слышно прошептал мальчик.
— Твой отец верный и честный подданный, — задумчиво произнесла Елизавета. — Пойди объяви своему отцу, что императрица не только жалует ему свободу, но награждает его за верную службу и храбрость чином полковника и призывает его служить отныне себе. И если он присягнет так же верно служить мне, как служил до сих пор принцессе Анне Леопольдовне, то его ждут еще другие милости.
С тихим криком восторга Андрюша бросился целовать руки своей благодетельницы…
— Бог и государыня даруют тебе жизнь, батюшка! Ее Величество жалует тебя чином за храбрость и верность! — широко распахнув двери каморки и бросаясь в объятия к отцу, вскричал Андрюша, быстро разрезая кинжалом связывающие веревки.
— Дитя мое! Дорогое дитя! И не кто иной, как ты явился ко мне вестником радости! — произнес арестованный, горячо обнимая сына.
Андрюша покрыл руки отца поцелуями.
— Как я счастлив, батюшка! Родной мой! — шептал он, ласкаясь к нему. — Теперь мы снова будем вместе, уже неразлучны с тобою… Теперь оба отдадим себя целиком на службу милостивой царице. Не правда ли, батюшка?
— Нет, Андрюша, милый сын мой, нам не суждено служить вместе, — произнес тихим, взволнованным голосом Долинский. — Ты служил верой и правдой твоей государыне. Отдай все силы свои за нее, отдай твою молодую жизнь, если этого потребует судьба… Не мне учить тебя. Ты Долинский, а Долинские умеют быть верными слугами отечеству. А… я… я… пойми меня, Андрюша, мальчик мой любимый, я не могу служить новой государыне, не могу принять ее милостей… Я дал торжественную клятву служить государю Иоанну Антоновичу и его государыне-матери и должен сдержать ее.
— Батюшка! — весь дрожа, кинулся к отцу Андрюша.
— Да, милый! Мы, Долинские, не созданы клятвопреступниками, нарушителями присяги… Я знаю свой род. Служи же верой и правдой новой царице, мальчик, а я… я… если мне не позволят следовать за принцессой Анной Леопольдовной, келья монастыря будет мне теперь убежищем… Я постригусь в монахи и буду молиться за тебя и за покойную Наташу!.. А теперь ступай. Отнеси мой ответ государыне, поблагодари ее за милость, оказанную мне. Мы еще увидимся. Иди же, мальчик!
Андрюша бросился, стоная, к отцу, обнял его ноги, покрыл поцелуями руки и быстро выбежал из комнаты, боясь разрыдаться.
Он нашел императрицу на балконе. Она стояла там, глядя на собравшуюся под окнами ее дворца толпу.
Колокола всех петербургских соборов и церквей звонили как в светлый праздник. То сзывали народ присягать новой государыне. Улицы кишели тем же народом. Царский дворец был окружен со всех сторон. Елизавета стояла, кланялась, улыбалась. Утро чуть брезжило первой улыбкой. Ноябрьские утра темны, но, тем не менее, народные толпы разглядели стоявшую на балконе государыню и приветствовали ее шумными радостными кликами.
Андрюша приблизился к ней, тихо взял ее руку и молча прижал к губам.
— Это ты, господин поручик? — весело окликнула его Елизавета. — Принес вести от отца? Да?
— Государыня, — скорбным голосом сказал мальчик, — прости его… он отказывается от милостей… Он хочет идти в монахи…
— Я так и знала! Отец такого сына не мог ответить иначе! — произнесла Елизавета. — Дай Бог, чтобы и у меня было побольше таких слуг.
И государыня нежно обняла склоненную перед ней черную головку пажа.
— Но мне бы все-таки хотелось обрадовать тебя чем-нибудь, мой милый, дорогой, верный Андрюша! Проси у меня каких хочешь милостей, мальчик! — произнесла она твердо.
Андрюша задумался на мгновение. Быстрой зарницей пронеслась его мысль, сердце его забилось сильно-сильно, глаза сделались влажными.
— Государыня-царица! — произнес он тихо-тихо, — там, далеко, в камчатских тундрах живет мой крестненький… мается в неволе… Верни его, государыня… А в Пелыме черноглазая девочка, дочь Бирона, тоже, поди, невинно страдает в ссылке… Обоих их возврати, солнышко, а Бог наградит тебя!
— Обоих верну… Всех верну, всех пострадавших, — произнесла императрица, крепко сжимая руку своего юного пажа, — всех верну, мой мальчик. Даю клятву тебе в этом… И тебе, великий Боже, даю клятву! — поднимая мягко залупившиеся глаза к прояснившемуся небу, произнесла Елизавета чуть слышно. — Даю еще раз клятву Тебе, Могучий, Милосердный Бог: не допускать ни казней, ни смертей на плахах. Твоя смиренная раба Елизавета торжественно клянется тебе в том!