Машина остановилась в кромешной тьме. Откуда-то тянуло сыростью, а где-то поблизости квакали лягушки. Вероника в начале побоялась, что их просто обоих убьют, но поняла, что они бы уже давно могли это сделать. Её потащили по мрачным бетонным лабиринтам. Хват на локте усилился, водитель куда-то спешил. Кроссовки скользили по масляным разводам, она едва не падала. Монотонный стук капель где-то вдалеке, эхо шагов, отражающееся от низких, покрытых плесенью потолков. Затем лифт, такой старый, что казалось, что он вот вот рухнет не выдержав их веса. Знакомое давление в ушах и ощущение спуска в неизвестность. В коридоре Кольцова увели в противоположную сторону, а ее зашвырнули в какую-то комнату и усадили на стул, не развязывая рук.
Вдруг свет прожектора впился в зрачки. Вероника прищурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь пляшущие перед глазами пятна. Свет лампы над головой вызывал раздражение, превращая обычное помещение в сцену из какого-то извращённого спектакля. Где-то вдалеке снова капала вода, и этот звук эхом отражался от стен, создавая ощущение, будто она оказалась в самом сердце подземного лабиринта.
— Я же говорил, мне придётся тебя устранить, — раздался голос из темноты.
Вероника резко вскинула голову, и в этот момент из сумрачной тени выступил он – её отец. Свет одинокой лампы выхватил из полумрака его лицо, превратив резкие черты в подобие каменной маски, где застыла холодная решимость. Казалось, будто минуло не год с похорон, а целая вечность – перед ней стоял совсем другой человек. Глубокие морщины прорезали когда-то гладкую кожу, а в некогда живых глазах поселилась вечная усталость.
Он двигался медленно, словно каждое движение давалось с трудом. Его взгляд, когда-то полный отеческой теплоты, теперь напоминал ледяные осколки – острые и безжалостные. В его походке не было прежней уверенности, только тяжёлая поступь человека, несущего на плечах непосильную ношу.
Когда он остановился напротив неё, Веронике показалось, что время замерло – перед ней стоял призрак былого отца, тень того человека, которого она знала и любила.
— Ты стала угрозой, Вероника, — произнёс он ровным голосом. — Твоя деятельность привлекает слишком много внимания и доставляет мне кучу проблем.Вероника не верила своим ушам и глазам, ей охото было расхохотаться, закричать, разнести тут все в щепки. Она сдерживалась, и чувствовала, как внутри нее возрождается нечто тёмное.— Ну конечно,— протянула Вероника, — я должна была сразу догадаться что это ты. Похищаешь собственную дочь? Как примитивно для тебя.
— Ты не оставила мне выбора. Орхидея спонсирует все, что я делаю, а ты развлекаешься там со своими дружками.
—Нет папа, — усмехнулась она, понимая всю иронию, — я развлекаюсь с твоими дружками.
В глубине его зрачков вспыхнули опасные искры – словно два уголька, тлеющих в темноте подземелья. Злоба, подобно тёмной жиже, на мгновение вскипела в его глазах и тут же ушла вглубь черепа, оставив после себя лишь холодную решимость.
— Ах да, Ратмир. Похотливый старый пердун. Надо же, затащил в постель мою собственную дочь, а сам братом меня назвал. Он ведь тебе подгузники менял, когда-то, а теперь вон оно как.
Вероника довольно улыбалась.Павел впился взглядом в дочь, пытаясь прочесть в её глазах ответ на свой вопрос. Его лицо оставалось неподвижным, но внутри всё сжималось от тревоги.
— У тебя был нервный срыв?
— Тебе то какое дело? — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций, а губы искривились в язвительной усмешке. Девушка непроизвольно отпрянула, словно от ядовитой змеи.
— Я твой отец, — в его голосе прорезалась сталь, но взгляд оставался цепким и внимательным.
— Ты был им в прошлом, сейчас я не знаю кто ты, — выплюнула она, отворачиваясь. Каждое слово, словно удар хлыста, рассекало воздух между ними.Павел чувствовал, как его собственное сердце бьётся в такт с её рваным дыханием, но не мог найти нужных слов. Между ними выросла невидимая стена, и он сам ее воздвиг.Он издал глубокий, надрывный вздох, в котором слились боль и безмолвное отчаяние. Павел изо всех сил пытался сдержать рвущиеся наружу чувства, резко отвернувшись. Его лицо исказилось в судороге страдания, но он тут же взял себя в руки, не позволяя эмоциям взять верх. В этом коротком движении читалась целая история невысказанных переживаний и попыток сохранить внешнее спокойствие, несмотря на бурю внутри.