— Тебе идут белые волосы , — сказал отец с грустью, — с ними ты так похожа на Анну.
В памяти Вероники ожили картины из детства: белоснежные, словно укутанные лунным светом, волосы матери, которые та никогда не решалась обрезать. Тяжелая коса, достающая почти до колен, казалась бесконечной рекой, струящейся по её спине. Каждое утро начиналось с долгого ритуала расчесывания – тонкие пальцы матери бережно распутывали пряди, а потом искусно заплетали их в тугую косу. В такие моменты Вероника любила зарываться лицом в эти мягкие волны, вдыхая их особый, ни с чем не сравнимый аромат – смесь полевых трав и маминых духов.
Воспоминания обрушились на неё, словно тонны могильной земли. Перед глазами вспыхнула жуткая картина: отец, с перекошенным от ярости лицом, сжимает в руках бритву, а его губы шепчут о каком-то “лечении от сумасшествия”. Холодная сталь безжалостно кромсает её волосы, а она не может пошевелиться, парализованная страхом.
Электрический разряд пронзил её тело от макушки до пят. «Как я могла забыть? Как могла позволить себе поверить в его показную заботу? Эти руки, которые сейчас кажутся такими любящими, когда-то причинили мне столько боли. Его объятия всегда были клеткой, а его “забота” – медленным удушением. Почему я забыла?» – этот крик эхом отражался от стен её сознания. Забыла те ночи, когда он запирал ее в подвале, если она вела себя плохо. Забыла его садистскую ухмылку, когда он причинял ей боль. Забыла все те слова, которыми он унижал ее достоинство. Но теперь память вернулась, и она знала – то, что она помнила сейчас, было лишь вершиной айсберга его преступлений.
Жестокость его натуры всплыла наружу, как труп на поверхность воды. Чудовище в человеческом облике – вот кем он всегда был. И она наконец-то вспомнила это.
— Твой двойник клялся, что она не умерла от передоза, а что ты её убил, — голос Вероники дрожал от сдерживаемого гнева.
Лицо Павла исказилось судорогой, он не сдержался и грубо выругался. Отвернувшись, мужчина пытался взять себя в руки. Когда он вновь повернулся к дочери, его лицо было непроницаемой маской спокойствия.
— Он говорил то, что я приказал ему. И об этом я расскажу тебе, но немного позже. Можешь задать другие вопросы.
— Зачем ты подстроил свою смерть? — спросила она, заметив, как на мгновение его лицо озарилось отблеском былого тепла.
— Эти чёртовы мафиозные игры высасывали все силы, но я прекрасно понимал – просто так уйти не получится. Либо ты играешь по правилам, либо тебя похоронят. И вот тогда я придумал свой гениальный план – инсценировать собственную смерть.
— И подставить свою дочь. Мда,— протянула Вероника, — ты действительно гений.
Павел проигнорировал ее выпад и продолжил:
—Теперь они продолжают кидать бабки на счёт ученого с вымышленным именнем, свято веря, что скоро получат то, за что платят. Хочу взглянуть на их рожи, когда они поймут над чем действительно я работаю, и кто я на самом деле такой.
Павел плюхнулся напротив Вероники с таким видом, будто они вчера вместе смотрели сериал и просто продолжили разговор:
— Знаешь, мой нежный тайфун, пока ты там устраивала революцию, я наблюдал за всем этим балаганом, как за реалити-шоу. В нашей групперовке давно уже была такая трещина, что даже Марианская впадина обзавидовалась бы. Нужна была реальная встряска, и я убил двух зайцев одним ударом. Эти самодовольные ублюдки так радовались, что я подох, что чуть не устроили праздничный фейерверк. А я им, представь, подарочек оставил — настоящую крысу в их уютном гадюшнике. Хорошенько ты их всех отделала.
Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом своих слов. После Павел многозначительно поднял бровь.
—Кстати это я, милая, слил то пикантное видео с Ратмиром. Знаешь, было немного тошно смотреть, как моя любимая доченька так “преданно” целуется с этим… — он поморщился, — предателем. Я хотел подставить ни тебя, а его.
Его голос был пропитан ядом и сарказмом, а в глазах плясали опасные огоньки.
Павел вдруг замолчал, а Вероника не желающая слышать больше этого бреда, спросила:
— Ты говорил, что устранишь меня. Что это значит? Убьёшь собственную дочь? — начала она, но осеклась, встретившись с ледяной решимостью в его глазах.
— Я сказал “устраню”, а не “убью”. Это разные вещи, Вероника. Я не стану убивать своего ребёнка, — неожиданно мягко произнёс он. — Но ты больше не покинешь это место, до тех пор, пока я не закончу свой проект.
Павел резко развернулся к охранникам, которые все это время стояли за его спиной. Лицо Павла исказилось от напряжения. Встреча с дочерью оказалась тяжелее, чем он предполагал – старые раны в душе кровоточили с новой силой.