Ратмир отвернулся к стене, и его взгляд потускнел, словно затуманенный воспоминаниями.
— Месть, Вероника, — прошептал он едва слышно, — это яд, который мы пьем, надеясь отравить других, а отравляемся сами.
— О, так ты говоришь по собственному опыту? — ее голос дрожал от сдерживаемого гнева, руки скрестились на груди защитным жестом.
Ратмир окинул ее взглядом. Домашняя клетчатая пижама из шёлка и небрежный пучок на голове делали ее почти беззащитной. Где была та хищница, которую он привык видеть? Где острые когти и оскал? Перед ним стояла женщина, излучающая тепло и уязвимость, и это сбивало его с толку.
Желание обнять ее, прижать к себе, спрятать от всего мира нахлынуло внезапно и остро. Но он отвёл глаза, уставившись на дверь. «Уходи», — мысленно повторял он, как мантру. «Уходи, пока не поздно».
— Доброй ночи, — бросил он через плечо, спеша покинуть квартиру, пока не совершил то, о чем мог пожалеть.
Вероника застыла у двери, вглядываясь в темноту коридора. «Неужели он просто так ушел? Где его привычная язвительность? Или он действительно сдался?» — мысли кружились в голове, словно осенние листья на ветру.
В это время Ратмир метался по улице, как загнанный зверь. Чувства, которые он так долго подавлял, рвались наружу, разрывая его на части. Обещание Павлу, долг, честь — всё смешалось в безумный калейдоскоп. При одном взгляде на нее кровь закипала, а руки сами собой сжимались в кулаки от желания притянуть ее ближе. Но нельзя, правила группировки запрещали ему даже думать о Веронике, как о женщине. Он Монарх, а она Верховная, их отношения могут быть только рабочими.
Эта одержимость началась задолго до того, как Павел покинул этот мир. Втайне от всех, в своих мечтах, он касался ее губ, чувствовал ее дыхание. А после смерти друга, когда судьба свела их вместе в работе, каждый день превратился в пытку. Грубость стала его щитом, отстраненность — броней, но чем сильнее он пытался оттолкнуть ее, тем острее чувствовал, как сгорает изнутри.
Его разрывало между долгом и желанием, между обещанием другу и зовом сердца. И с каждым днем эта борьба становилась все мучительнее, превращаясь в личную войну, где не было места победителю.
На следующий день
В зеркальном лифте Вероника с удивлением наблюдала, как блики хрустальной люстры танцуют на стенах, создавая причудливые узоры, похожие на призрачные орхидеи. Её пальцы машинально теребили золотой коин — холодный металлический диск с рельефным цветком, который оставлял на коже следы, словно укусы древнего змея.
Лифт открылся с тихим шипением, словно недовольный её присутствием. На панели вместо кнопок — лишь гладкая чёрная панель с биометрическим сканером, похожим на глаз хищной птицы. Она приложила коин, и поверхность ожила, показывая нумерацию этажей, словно раскрывая карты судьбы. Нажав кнопку «двадцать пять», она направилась к кабинету Ратмира.
В кабинете на столе стояли чёрные коробочки, которые привлекли её внимание, словно загадочные саркофаги, хранящие древние тайны.
— Что в этих коробках? — спросила она, кивком указывая на них. Она часто видела, как Ратмир передавал эти коробочки на встречах.
Ратмир поднял глаза, и его взгляд пронзил её, словно ледяной клинок. Жестом он пригласил её сесть, но его движение было похоже на приглашение в ловушку.
— Коины, — ответил он, закрывая крышку одной из коробок с тихим щелчком, напоминающим звук захлопывающейся пасти. — Особая валюта, используемая не только в нашем здании, но и в определённых закрытых местах. Возможно, когда-нибудь и ты там побываешь.
Вероника кивнула, держа в ладони такой же коин, который пульсировал в её ладони, словно живой. Она пришла сюда не просто так — Ратмир показал ей двадцать шестой этаж, но что находится на этажах с двадцать шестого по тридцатый? Каждый раз, когда она спрашивала об этом, он впадал в бешенство, словно дикий зверь, охраняющий свою территорию. Она решила испытать удачу в последний раз.
— Что происходит на закрытых этажах здания? — спросила она, пытаясь сохранить спокойствие в голосе, но её слова дрожали, как листья на ветру.
Мужчина поднял глаза, и его лицо мгновенно изменилось, превращаясь из мраморной статуи в извергающийся вулкан. Вся его предыдущая сдержанность исчезла, уступив место холодной ярости, подобной арктическому ветру.
— Похоже, ты решила проверить моё терпение, — его голос звучал как скрежет металла по стеклу.
— Это важно для расследования, — попыталась объяснить Вероника, но он перебил её с яростью, от которой воздух в комнате заискрился:
— Ты лезешь туда, куда не следует, Вероника.