Их тела сплетались в первобытном танце страсти и ненависти, а воздух между ними искрил от напряжения. Она чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её собственным, как их дыхания сливаются в одно, как их души переплетаются в этом безумном вихре чувств, где невозможно было отличить любовь от ненависти, желание от ярости.
Железные правила группировки гласили чётко: Монарх не имеет права даже смотреть в сторону верховной Орхидеи, не то что прикасаться к ней. Иерархия была выстроена столетиями, и каждый знал своё место в этой жестокой системе, которая писалась кровью.
Но что значат древние кодексы, когда в груди бьётся живое сердце? Когда от одного взгляда на её безупречный профиль перехватывает дыхание, а от прикосновения тонких пальцев по коже бегут огненные мурашки?
Их порыв был как взрыв пороха в замкнутом пространстве – яркий, разрушительный, сметающий все преграды. И пусть весь мир ополчится против них, пусть грозят карами и проклятиями – их чувства были сильнее любых запретов, выше любых правил. Потому что настоящие чувства не признают иерархии, они просто есть – как воздух, как жизнь, как биение сердца.
В их поцелуе была вся боль, весь страх, вся страсть – и ни один из них не хотел останавливаться.
— Я сгорю за это, — прошептал он, срывая с неё бюстгальтер.
— Тогда давай сгорать вместе, — она впилась зубами в его нижнюю губу, смешивая боль с наслаждением.
Одежда превратилась в ненужные оковы, которые они срывали с себя судорожными движениями. Их прикосновения жгли, как кипящее масло, оставляя на коже невидимые ожоги желания. В углу монитора внезапно вспыхнул логотип «Орхидеи», пульсируя в такт их движениям, словно живой организм, но они не замечали ничего вокруг.
Весь мир мог наблюдать за ними, но они не увидели бы и миллиарды глаз. Даже если бы завтра он рухнул – им было плевать. Существовали только он и она, только их сплетённые тела, только их прерывистое дыхание и бешено стучащие сердца. Время остановилось, пространство сжалось до размеров их объятий.
Их кожа горела в местах соприкосновения, а прикосновения были такими жадными, будто они пытались поглотить друг друга целиком. В этом безумии страсти не было места разуму, только первобытным инстинктам, только всепоглощающему желанию быть ближе, ещё ближе.
Их тела двигались в едином ритме. Здесь в этом кабинете, существовали только они – два человека, потерявшихся в водовороте страсти и желания, где все остальные люди перестали иметь значение.
— Мы не должны… — выдохнула Вероника, но её слова растворились в новом поцелуе.
— Поздно… К чёрту всё, — прорычал Ратмир, увлекая её к дивану.
Их страсть была необузданной, первобытной. Словно два врага, наконец, нашли способ выразить свою борьбу через единение. Они оказались на диване, обнаженные и такие живые, такие настоящие.
Позже, когда их дыхание успокоилось, Ратмир прошептал:
— Я не могу потерять тебя, но и контролировать тебя не в силах.
Вероника не ответила. Она просто прижалась к нему, понимая, что этот момент изменил всё.
Теперь они были связаны не только расследованием убийства её отца, но и чем-то гораздо более сложным и опасным — своими чувствами.
И никто из них не знал, куда это их приведёт. Если из тайна раскроиться, они могут потерять все.
Красный индикатор камеры на ноутбуке погас, будто стыдливо закрыв глаза от сцены, которую не должен был видеть никто… кроме них. В воздухе повисло молчание, тяжёлое, как свинцовые тучи, готовое разразиться грозой в любой момент.***
Ратмир вёл машину с неистребимой уверенностью, будто пытался укротить саму судьбу, сжимавшую горло. Его пальцы, изрезанные тонкими шрамами от прошлых сражений с рулём, белели от напряжения. Блики уличных фонарей скользили по его лицу, как ножи, вырезая из полумрака резкую линию скул, тень небритости и глубокую морщину меж бровей — отметину десятилетней тяжести.
Вероника ловила каждый его вздох, каждый вздрагивающий мускул под рубашкой, сшитой словно на два размера меньше. Её ногти впились в кожаную обивку сиденья, оставляя невидимые царапины. Аромат его одеколона смешивался с электричеством невысказанного, заставляя её сердце биться в ритм музыке из динамиков. Она чувствовала себя странно в его машине, рядом с ним — всё казалось странным, но как будто правильным.
В салоне царил полумрак, разбавленный лишь мерцанием приборной панели и отблесками городских огней за окном. Время словно замедлилось, превращая каждую секунду в вечность. Она не могла оторвать взгляд от его профиля, от того, как напряжённо двигаются его челюсти, от того, как пульсирует жилка на шее.