Между ними витало нечто неосязаемое — то, что нельзя было выразить словами, но что ощущалось физически, как электрическое напряжение в воздухе. Их близость была почти болезненной, но в этой боли таилась странная сладость, от которой кружилась голова и перехватывало дыхание.
— Почему отель? — её голос дрогнул, словно струна. Чёрные волны волос упали на лицо, обрамляя его как траурная вуаль. — Разве у тебя… нет дома?
Он резко переключил передачу, будто хрустнул костью между ними. Взгляд — вспышка угля в темноте — на миг приковался к ней, и она увидела там пропасть: чёрную, бездонную, затягивающую.
— Я женат, — слова упали, как гильза на асфальт, а выстрел поразил самое сердце Вероники. Его рука отдёрнулась с её колена, оставив след жгучего холода и... Предательства?
— Что? — её смех завенел, с нотками истерики. Синева глаз вспыхнула северным голубым сиянием ярости. — Это шутка? Ты… как ты смеешь вообще дышать одним воздухом со мной, если… — натянутый ремешок ее сумочки порвался от натиска силы с тихим треском. Искры фальшивых бриллиантов рассыпались по сиденью, как слёзы.
Ратмир намерно вдавил педаль газа в пол, сжав скулы до скрежета зубов. Город превратился в калейдоскоп слепящих огней, а её крики — в вой сирены.
— Останови! — её кулачки затаробанили по его плечу в гневе. — Сейчас же!
Тормоза взвыли, словно раненый зверь. Машина развернулась посреди дороги, выплюнув на асфальт чёрное облако жжёной резины. Его ладони, прикованные к рулю, дрожали, обнажая синеватые вены. Капля пота скатилась по виску, оставив блестящий след — словно дорожку ещё одной невысказанной тайны.
— Ты думаешь, я хотел этого? — его голос треснул, обнажив ржавчину давней боли. — Десять лет назад я вёз её на свидание. Разогнал машину на мосту, хотел впечатлить, но не справился с управлением… — Челюсть Ратмира сдвинулась, будто кость хотела прорвать кожу. — Теперь она не может даже проклясть меня. Только глаза… Эти чёртовы глаза смотрят каждый день и безмолвно твердят: «Ты жив. А я — нет».
Вероника замерла. Её гнев рассыпался, как пепел на ветру. В его взгляде, обрамлённом мокрыми ресницами, плавала целая вселенная вины. Морщинки у глаз напоминали трещины на старинном фарфоре — красивые и угрожающе вот вот рассыпаться.
— Я не святой, — прошептал он, и впервые за долгие годы его голос стал детским, потерянным. — Но и дьяволом я не был… Пока ты не пришла… С тобой я готов быть палачом, даже если казненным буду я сам...
Тишина заполнила салон, густая, как ядовитый смог. Вероника даже не подозревала, как он прикрывал её спину каждый раз, когда она играла в следователя. Она не подозревала насколько сильны его чувства к ней.
Улица за окном изогнулась в насмешливую ухмылку. Тень от фонаря разрезала Веронику пополам: слева — холодный разум, справа — безумная страсть.
— Мне… жаль, — она коснулась его руки, и кожа оказалась горячее, чем ожидалось.
— Жалость — это яд Вероника.—Он рассмеялся горько, обнажив белизну зубов — внезапно хищных. — Выбирай: яд или… — Губы его дрогнули, не договаривая.
***
Отель встретил их мраморным холодом. В номере пахло чужими духами и одиночеством. Ратмир говорил, срываясь, будто вытаскивал из груди колючую проволоку. Рукав рубашки закатился, открыв шрам — грубый, и толстый.
Свет из окна падал на его лицо, выхватывая из полумрака глубокие морщины и тени под глазами. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он действительно вытаскивал из себя что-то острое и болезненное. Его голос дребезжал, с каждым словом все сильнее.
Вероника молча наблюдала за ним, чувствуя, как внутри неё что-то сжимается от боли. Она не могла отвести взгляд от этого шрама — уродливого, грубого, словно кто-то провёл по его коже толстым ножом. Этот шрам был картой его страданий, картой его личного ада, в котором он жил все эти годы.
В номере царила тяжёлая атмосфера, нарушаемая только их дыханием и веселым тиканьем старинных часов на стене. Время здесь словно остановилось, превратив каждый момент в вечность. Они были одни в этом холодном пространстве, но между ними лежала пропасть, шире и глубже, чем любой океан.
— Она зовёт меня по ночам, — шептал он, а Вероника ловила слова губами, как раненый ловит воздух. — Не имя… Звуки. Как… как тюремная азбука. Стучит пальцем по кровати: три удара — “ненавижу”, два — “умри”. Врачи говорят, что ее сознание сохранилось не тронутым, но тело, тело искалечено и все что она может, это шевелить одним пальцем. Чего я только не делал, куда я ее только не возил, все зря.
Вероника прижала ладонь к его груди. Наверняка он сам придумал, что она желает ему смерти, но чего только не придумаешь, если чувствуешь такую глубокую вину. Под его кожей билось что-то живое, тёплое, чужое.