Лес вокруг внезапно оглох. Даже ветер замер, затаив дыхание. Вероника посмотрела на Михаила — кровь растекалась из носа, окрашивая зелёную траву в цвет граната.
— Уходим, — Вениамин уже тащил её за локоть.
Она позволила увести себя, но обернулась на последнем повороте. Михаил лежал неподвижно.
Сердце ёкнуло. Она резко отвернулась, нажав ногтем кнопку на пистолете. Пуля упала в сугроб — прозвучал громкий выстрел в собственную слабость.
— Живи, — прошептала она в пустоту, шагая к машине. — Чтобы я успела возненавидеть тебя по-настоящему.
Вениамин завёл двигатель. На заднем сиденье лежала папка с новыми документами — отчёт о «несчастном случае» на фармацевтическом складе. Вероника уткнулась лбом в холодное стекло, наблюдая, как лес поглощает его фигуру.
— Он выживет? — спросила она, уже зная ответ.
— До утра — точно, — Вениамин включил дворники, сметая налипший снег. — Дальше — как бог даст.
Бог. Она фыркнула, доставая из кармана ампулу с ядом «Чёрной орхидеи», которую она на всякий случай взяла с собой.
— Домой мне теперь нельзя — сказала она, пряча ампулу. — Мне нужно подготовить… подарок для Петра.
Машина рванула с места, оставляя за собой дымчатый шлейф. Где-то за спиной, в чащобе, Михаил открыл глаза. Его пальцы сжали окровавленныюую листву.
Загородный секретный дом
Вибрирующий звук упал на тишину комнаты, словно стеклянный шар, готовый разбиться. Вероника не стала смотреть на экран — знала, чьё имя горит там кроваво-красным. Ратмир. Семь пропущенных звонков за три дня. Металлический привкус появился во рту, когда она закусила губу, а дрожащий палец сам собой тянулся к кнопке питания. Выключила. Выбросила телефон на кушетку, где он замер, похожий на чёрный камень надгробия, разряжая воздух своей неподвижностью.
Вероника пряталась в загородном доме, который не фигурировал ни в каких документах и картах. Прохладный воздух здесь пах хвоей и дождём, а тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. Окружённая охраной, она готовила «бомбу» для «Орхидеи», перебирая бумаги с такой яростью, будто хотела разорвать их на части.
Ближе к вечеру она решила прогуляться с собаками, чтобы освежить голову. Свежий ветер трепал волосы, проникая под одежду ледяными пальцами. Собаки заворчали у ног, уловив перемену — их шерсть встала дыбом, глаза заблестели в сумерках. Буря — с шерстью цвета грозового неба, влажный нос подрагивает от напряжения. Тень — её живое отражение, чёрная как ночь, с огненными глазами в темноте. Они всегда знали раньше неё, когда приближалась беда — их шерсть становилась наэлектризованной, лапы начинали дрожать, словно чувствуя приближение грозы.
Холодный воздух щипал ноздри, а привкус металла во рту становился всё отчётливее. Вероника остановилась, вглядываясь в темноту леса — тени там двигались, будто живые существа, шелест листвы напоминал шёпот множества голосов. Собаки прижались к земле, их шерсть встала дыбом, а рычание становилось всё громче, предупреждая хозяйку о том, что она пока не могла увидеть.
Прогулка в восемь вечера стала ритуалом. Поводки в дрожащих руках, тени деревьев — длинные и изломанные — тянулись к небу. Воздух пропах грозой, которая так и не разразилась, наполняя ночь тяжёлым, душным напряжением. И его «Мерседес» — чёрный, с тонированными стёклами — припаркованный у старого дуба, словно хищная птица, притаившаяся в темноте.
— Сидеть, — бросила сквозь зубы, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Доберманы замерли, превратившись в бронзовые статуи с горящими глазами, их шерсть встала дыбом, клыки обнажились в предупреждающем оскале. Ратмир вышел из машины медленно, как разведчик на минном поле, его движения были плавными и осторожными, словно он боялся спугнуть дикого зверя. Его кожа бледнее обычного в свете фонаря — будто он сам стал призраком тех ночей, что они провели вместе, пропитанных ложью и предательством.
— Говори, — Вероника скрестила руки, впиваясь ногтями в предплечья до крови. Буря издала низкий гул, похожий на работу дрели, её рычание вибрировало в воздухе, наполняя его электричеством.
— Ты права насчёт фабрик, — он сделал шаг, и Тень оскалилась, обнажая клыки, её глаза вспыхнули алым в темноте. — Но я не…
— Пятнадцать заводов? — её голос звенел, как разбивающийся хрусталь, каждая нота была пропитана ядом и презрением. — Или двадцать? Сколько тонн этой дряни вы засыпаете в детское питание, пока прикрываетесь «оздоровительными добавками»? — Её взгляд прожигал насквозь, а дыхание вырывалось с хрипом, словно каждый вдох давался с трудом. Всё это время она изучала все документы, которые у неё были, придумывая, как всё это остановить, превращая каждую бумажку в оружие против их империи лжи.