Иван едва заметно кивнул лаборанту, и тот, отступив в сторону, распахнул двери морозильной камеры. В лицо мгновенно ударил тяжёлый, запах формалина, от которого Веронику едва не стошнило. Иван же, казалось, даже не шелохнулся, словно был привычен к подобным зрелищам.
На предплечье покойного Вероника разглядела татуировку орхидеи — изящного цветка, застывшего во времени. В голове снова вихрем закружились противоречивые мысли. «Родство равно нулю», — снова пронеслось в голове Вероники.
Лаборант Николай снова заговорил, вырвав Веронику из водоворота её мыслей.
— Странная татуировка, я бы даже сказал, неестественная.
— Что вы имеете в виду? — спросила нервно Вероника.
— Смотрите, — Николай указал на кожу вокруг татуировки пальцем, обтянутым белым латексом. — Видите эти следы?
— Что это? — спросила Вероника, видя странные точки.
— Это следы от иглы.
— Какой еще иглы? — спросил Иван.
— Такие следы остаются, если татуировку делают уже после смерти, — произнёс удивленно Николай, показывая пинцетом на татуировку.
Вероника почувствовала, как пазл в её голове начал складываться.
— После смерти? — переспросила она и почувствовала, как задыхается, то ли от вони, то ли от той реальности, которая её окружала.
— Да, — кивнул лаборант. — Это довольно редко происходит, но бывает очень часто, когда одного человека хотят выдать за другого.
— Теперь после второго трупа, мы точно знаем, что твой отец жив, — ответил следователь, следя за реакцией Вероники. Она, казалось, приняла правду стойко, ни один мускул на её лице не шелохнулся.
Они вышли из мрачного здания морга в пасмурный день. Вероника шла молча, погруженная в свои мысли, не желая сейчас обсуждать произошедшее. Следователь Иван молча следовал за ней, давая ей время собраться с мыслями.
Внезапно Вероника остановилась так резко, что Иван едва не налетел на неё. Она развернулась к нему так близко, что он почувствовал тепло её дыхания. Их взгляды встретились, и Вероника, не отрывая глаз от старого шрама на его лице, оставленного пламенем, тихо спросила:
— Почему ты решили уничтожить Орхидею?
Иван долго молчал, прежде чем ответить. Его взгляд затуманился, словно он вновь переживал тот страшный день.
— Орхидея… — его голос дрогнул, словно каждое слово причиняло боль. — Она забрала мою семью. Мне было всего десять, когда я случайно подслушал отцовские разговоры. Он работал на них, но однажды решил выйти из этого проклятого бизнеса. Они не позволили.
Иван сжал кулаки, будто заново переживая тот кошмар. Его взгляд затуманился, погружаясь в воспоминания, которые он, казалось, пытался похоронить глубоко внутри.
— Я выжил чудом. Детдом… — он горько усмехнулся. — Для перепуганенного ребёнка это место оказалось не лучше пожара. Но я выжил. Вырос. И стал следователем. Все эти годы я ждал, искал подход, готовился.
Его голос стал жёстче, в нём зазвучала сталь.
— А потом мне положили на стол дело твоего отца. Кто-то сверху попросил его замять. Но я не стал. Они смеялись надо мной, говорили, что сколько ни копай — это дело не стоит свеч. Но я сопротивлялся. Пока они не отстранили и меня.
В его голосе переплетались боль и стальная решимость, создавая странный, почти пугающий контраст. Вероника, затаив дыхание, наблюдала, как прошлое оживает в его глазах, превращая обычную историю в личную священную войну против невидимого врага.
— Теперь я понимаю, почему ты так одержим этой задачей, — прошептала она, отступая на шаг и невольно втягивая голову в плечи под тяжестью его откровения.
Иван лишь едва заметно кивнул, и его взгляд, ещё недавно полный воспоминаний, вновь стал холодным и сосредоточенным. Казалось, он захлопнул невидимую дверь, за которой скрывались самые тёмные уголки его души.
История была рассказана, но раны, спрятанные глубоко внутри, продолжали кровоточить, напоминая о себе при каждом случайном прикосновении к этой теме. Они оба знали: некоторые шрамы никогда не заживают до конца.
Курский подался вперёд так медленно, словно каждое движение давалось ему через силу. Его дыхание коснулось её щеки, а сердце забилось чаще, предвкушая прикосновение. Но в тот момент, когда их разделяли лишь миллиметры, он утонул в ледяном взгляде её глаз – взгляд, способный заморозить даже самое пылкое желание.
Осознала ли она его попытку? Может быть, для неё это осталось незамеченным, или же она мастерски сделала вид, что ничего не произошло. В её душе, казалось, не находилось ни единого уголка для его чувств, ни единой трещины в ледяной броне равнодушия. Она была занята другими вещами, ей не когда было думать о чувствах.