Ратмир оказался рядом в одно мгновение — стремительный, как пантера. Его пальцы, жёсткие и сильные, впились в её подбородок, а глаза, потемневшие от гнева, впились в лицо. Он повернул её голову к свету, словно хотел рассмотреть каждый миллиметр этих отметин, каждое доказательство того, что она была на волосок от смерти.
В этот момент между ними промелькнуло нечто большее, чем просто страх или гнев — это была безмолвная клятва, обещание, что больше никто не посмеет причинить ей боль.
— Кто? — прорычал он сквозь зубы, и его голос эхом отразился от стен. В глазах вспыхнул опасный огонь, а ноздри хищно раздувались от гнева. Не дождавшись ответа, он взревел во всю мощь: — Кто?!
Её губы изогнулись в холодной усмешке.
— Если я тебе скажу, ты всё испортишь. Я оставлю его на десерт и заставлю визжать от страха, как поросёнка, — бросила она с вызовом, глядя Ратмиру в глаза.Он схватил её за локти железной хваткой и впечатал в стену с такой силой, что Вероника почувствовала, как затрещали кости. Но даже под этой жестокой хваткой она не дрогнула — Кольцов будет принадлежать только ей, даже если придётся вырвать его из лап смерти.
Ратмир впился взглядом в её лицо. Шрамы, которые должны были изуродовать её, лишь добавили хищной красоты. Белые волосы, словно нимб невинности, обрамляли лицо, создавая обманчивое впечатление хрупкости. Только он знал истинную природу этой женщины — перед ним стояла безжалостная охотница, способная разорвать любого, кто встанет на её пути.
Его огромная ладонь, грубая и мозолистая, коснулась её щеки, согревая ледяную кожу. В этом прикосновении было что-то первобытное, что-то, что заставляло её тело отзываться вопреки разуму. Он видел в ней то, что скрывалось за маской невинности — тёмную, опасную силу, которая делала её по-настоящему прекрасной.
В этот момент они оба понимали — между ними существует нечто большее, чем просто страсть или ненависть. Это была связь, которую не могли разорвать ни время, ни расстояние, ни даже смерть.
— Моя стальная девочка, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала странная смесь нежности и властности.
— Уже не твоя, — парировала она, не отводя взгляда, в котором читалась неприкрытая дерзость. Её губы изогнулись в усмешке, словно она бросала ему вызов.
Он наклонился к её губам медленно, словно хищник, загоняющий добычу в ловушку. Но в последний момент остановился, заметив, как предательски дрогнули её ресницы, как она едва заметно подалась ему навстречу.
— Всё ещё моя… — прошептал он с хищной улыбкой, в которой читалось превосходство. Его глаза потемнели от предвкушения, а в голосе проскользнули бархатные нотки. Он видел её слабость, её желание, и это делало его победу ещё слаще.Его губы впились в её с жадной, почти болезненной страстью. Поцелуй был похож на агонию — отчаянную борьбу двух непримиримых начал и одновременно на примирение давних врагов. Она обхватила его шею руками, прижимаясь всем телом, и застонала ему в губы, вдыхая знакомый до боли запах — смесь его парфюма и чего-то неуловимо мужского, что сводило её с ума.
«Почему я не могу его ненавидеть? — билось в её голове, словно набатом. — Ведь я так старалась, так упорно вытравливала его из своего сердца…» Но чувства, как бунт против разума, не подчинялись никаким приказам. Несмотря на все его прегрешения, на все обиды и боль, что он причинил, она не могла заставить себя по-настоящему злиться. Он оставался единственным человеком в её сердце, который занимал там своё особое место — место, которое никто другой никогда не сможет занять.
Её тело отзывалось на каждое его прикосновение, каждая клеточка помнила его вкус, его запах, его руки. И как бы она ни пыталась убедить себя в обратном, как бы ни строила стены между ними — он всегда будет находить путь к её сердцу, всегда сможет заставить её тело трепетать от одного лишь взгляда.Они не заметили, как оказались без одежды. Он подхватил её и посадил на старый кухонный стол, не заботясь о поисках чего-то более подходящего.
Комната наполнилась первобытным ритмом, где каждый скрип старого стола был не просто звуком — он становился частью их танца, вторя каждому движению, каждому вздоху.
Их тела слились в единое целое, создавая свой собственный язык, понятный только им двоим. Время остановилось, растворилось в этом моменте, где существовали только они и их страсть, пожирающая всё на своём пути, не оставляя места сомнениям или мыслям.
Старый стол, казалось, был их единственным свидетелем, который, скрипя и прогибаясь под их весом, рассказывал свою историю о любви и желании. Его протестующие стоны сливались с их дыханием, создавая симфонию страсти, которая эхом отражалась от стен, превращая обычную комнату в храм их единения.